– Ваша родственница? – интересуется Ксения, кивнув на пожилую женщину.
– Бабушка. Мать супруги, – отвечает испанец.
– За родственницу платите отдельно, – требует Ксения. – Между прочим, она с вами уже второй раз катается, мне переводчица сказала.
– А много ли платить?
– За сегодняшний день пятьсот.
– Евро? – будущий отец неподвижно смотрит на свое отражение в непроницаемых солнечных очках, делающих Ксению похожей на гигантскую стрекозу. Нина сразу обратила внимание, что глаза у него необычные – чуть раскосые, золотистые.
– Ну не рублей же, – спокойно отвечает Ксения. – За сегодняшний день туда и обратно – пятьсот. И за прошлый раз, за первый визит, тоже туда и обратно, еще пятьсот. Итого вы должны нам еще тысячу евро.
– Тысячу евро? – От изумления испанец привстает со своего места. – Но это же очень большая сумма!
– Надо было поинтересоваться заранее, сколько стоит проезд еще одного пассажира в нашей машине, – хамит Ксения. – Платите тысячу. А то никуда не поедем.
– Наверное, мы друг друга не понимаем, – миролюбиво начинает усыновитель, жестом успокаивая Ксению. – Эта женщина – человек не посторонний. Она мать моей жены, бабушка нашего ребенка… Зимой она приезжала знакомиться с внуком. Это ее первый внук, понимаете? А сегодня она приехала вместе с нами на суд. Вы не можете брать за нее такие деньги. Это негуманно.
– Гуманно, не гуманно, – огрызается Ксения. – Не хотите платить – будем тут стоять посреди дороги. А не желаете стоять – вылезайте прямо здесь, и не будет вам никакого суда.
– То есть как это – не будет? – очень тихо спрашивает испанец.
Он пристально, исподлобья смотрит на Ксению своими странными золотистыми глазами. Наступает тишина, слышен только вкрадчивый шелест ветра. Нине кажется, что сейчас они оба достанут из кармана пистолеты и прицелятся друг в друга.
– А вот так, – Ксения принимает вызов и нагло ухмыляется в ответ. – Не поедем на суд, вот и все. Одни вы все равно ничего не сделаете, половина ваших документов у меня, а если их не будет, суд не состоится.
И она с довольным видом хлопает рукой по папке.
Это вранье: все документы давно уже лежат у судьи. Нина про это знает, но молчит, с болезненным любопытством ожидая, что же будет дальше.
– Вы не имеете права, – все еще очень спокойно возражает испанец. Воображаемый пистолет наведен Ксении в лоб. Сейчас указательный палец нажмет на курок, и тогда… – Это противозаконные действия. Вы за них ответите. Существует закон, правоохранительные органы, в конце концов.
– Думаете, они вам помогут? – Нина ни разу не видела на Ксенином лице такой страшной ледяной улыбки. – В Рогожине всем заплачено. Никому не интересно портить отношения со мной и связываться с вами. Все контролируется сверху, и если вы попытаетесь влезть, никакого ребенка вам не видать как собственных ушей.
Ксения держится невозмутимо, отважно заглядывает в дуло невидимого пистолета, в черную точку, откуда вот-вот вылетит пуля, но Нина чувствует, что она не на шутку встревожена.
– Между прочим, время идет, – добавляет Ксения, доставая мобильный телефон и глядя на цифры, высвеченные на экране. – Суд начнется ровно через сорок минут. Начнется в том случае, если вы сейчас заплатите. А если не заплатите, не начнется вообще никогда.
И тут происходит неожиданное: побагровев до самых корней рыжих волос, золотоглазый испанец достает кожаный бумажник – не обычный марокканский, а дорогой, с эмблемой-медвежонком, фирмы «Тоус» – отсчитывает тысячу евро – одну розовую пятисотку и пять зелененьких соток, Нина внимательно следит за его руками и успевает сосчитать – и швыряет Ксении в лицо.
«Ай да испанец, ай да молодец, – мысленно аплодирует Нина. – А теперь возьми да и плюнь прямо в эти солнечные очки. Ну давай же, не бойся».
Но испанец уже взял себя в руки. Он смотрит в окно и прерывисто дышит, с усилием сдерживая ярость. Ксения преспокойно собирает с пола деньги и сует их в папку. Заводится мотор.
– Вот и хорошо, – тихо говорит Ксения. – Теперь поедем дальше.
Она возвращается на свое место, Витя невозмутимо выруливает на трассу, и дальше в самом деле все идет хорошо.
– А ты не боишься, что они тебе как-нибудь отомстят? – спрашивала Нина, когда все уже было позади и Ксения, получив деньги сполна, пребывала в отличном расположении духа.
– А как они могут отомстить?
– Не знаю. Ну например, застрелят тебя.
– Ты серьезно?
– Шучу… Застрелить не застрелят, но наябедничают в консульство.
– Бесполезно, – отвечала Ксения. – Они ничего не докажут. Платежных квитанций у них нет. Мы все будем отрицать. Да они и сами не захотят лезть в такое стремное дело, уж поверь мне.
И действительно, шло время, но ни одна испанская душа не пожаловалась на Ксению. Казалась, она была неуязвима, словно ангел охранял ее, раз за разом отводя карающую десницу.
«Ты ли это, Нина? Разве на тебя это похоже? – в отчаянии думала Нина после очередной безобразной разборки. – Чистая, интеллигентная жизнь – где она? Как давно я не открывала книг, не звонила Востоковой. Я уже почти целый год не была у нее дома, не говорила о Дали, не видела Кремль из окон».
Утрата познается в мелочах. Когда она велика, трудно прочувствовать всю ее целиком.
Не брошенная диссертация, не забытый Дали, а Дом на набережной и окна с башнями Кремля не давали Нине покоя.
Нина часто вспоминала тот вечер, когда впервые оказалась в гостях у Востоковой в Доме на набережной, в гостиной с видом на Кремль, где она потом бывала столько раз.
Это было в самом начале ее студенческой жизни. Востокова читала курс лекций о современной литературе Испании, это были блестящие лекции – те самые, не подлежавшие конспектированию. Вокруг нее сложился небольшой кружок почитателей, которые ходили за ней по пятам, прогуливали другие, иной раз более важные предметы, требовавшие стопроцентной посещаемости. Среди них были Юля, Нина и Рита – та самая, которая предупредила Нину об истинных намерениях усатого работодателя. Теперь Рита жила в Америке.
И вот однажды Ева Георгиевна пригласила к себе в гости весь маленький кружок юных испанистов, которые во время лекций не сводили с нее восторженных глаз. Это случилось незадолго до сессии, накануне католического Рождества. Вчерашние подростки, скромно одетые девушки – клетчатые пальтишки, стоптанные сапоги, вязаные шапочки, болезненная стеснительность в каждом движении, в каждом слове недавних школьных отличниц – и единственный юноша, небольшого роста очкарик, золотой медалист одной из престижных языковых школ.
«Где они сейчас, наши девушки?» – с тоской думала Нина.
С кем-то у нее сохранилась связь. Одна из ее сокурсниц, так же как и Юля, преподавала в университете на журфаке – они встречались и перезванивались. Другая плотно засела с детьми, и Нина время от времени подкидывала ей документы для перевода. Рита, ближайшая Нинина университетская подруга, самая бойкая и шустрая из их группы, вышла замуж и уехала в Нью-Йорк. Трагично сложилась судьба Гюльнары, строгой красивой девушки, чьи работы по истории романских языков печатались в научных журналах еще в те времена, когда сама Гюльнара училась на третьем курсе. Работы студентки-третьекурсницы обсуждали специалисты – это было сенсацией. Кафедра ждала Гюльнару с распростертыми объятиями, ее ждала карьера, но сразу после окончания университета родители выдали девушку замуж за богатого родственника из небольшого азербайджанского городка, и, едва успев сдать выпускные экзамены, не написав больше ни единой научной статьи, не поступив в аспирантуру и всего один раз побывав в обожаемой Испании, Гюльнара исчезла навсегда.
Судьба юноши была Нине неизвестна – он учился на курс старше.
«Одно можно сказать наверняка: никто из них не катается по России, как Чичиков из “Мертвых душ”, – думала Нина. – Никому не бросают в лицо пачки денег. Никто не целился испанцам в лоб из воображаемого пистолета. Боже, какой позор, какая лютая тоска. Разве об этом я когда-то мечтала?»
В тот сказочный, невообразимо далекий вечер, встретившись у метро «Кропоткинская» и подойдя к Дому на набережной, они долго топтались внизу возле двери – домофон даже в центре Москвы был в ту пору в диковинку. Замерзая на двадцатиградусном морозе, неуклюже нажимали кнопки окоченевшими пальцами, не догадываясь, что пальцы сперва лучше отогреть дыханием, а потом уже звонить в домофон. Тысячу раз виденный Кремль, неожиданно оказавшийся по соседству, в новом непривычном ракурсе выглядел домашним, уютным. Стоял прозрачный морозный вечер, и рубиновые звезды сияли в неподвижном воздухе отчетливо, ярко. Нина, девушки и очкарик любовались Кремлем и не могли поверить, что через несколько минут окажутся внутри этого необыкновенного, овеянного легендами дома. Но домофон в конце концов сработал, дверь подъезда открылась, лифт вознес их на седьмой этаж, и вскоре они уже стояли в прихожей, стаскивали шарфы, шапки и пальтишки, поправляли волосы перед зеркалом в старинной раме – зеркало тоже было старинным, высоким и темным, и каждый, кто в нем отражался, казался красивее, чем был на самом деле – а домработница Татьяна, которую они приняли за родственницу Евы Георгиевны, развешивала их вещи в шкафу.
Сапоги выстроились рядком, стыдливо уткнувшись носами в стену.
Нина отправилась в гостиную, увидела сверкающие в окне башни Кремля и обомлела. Она оказалась в центре мира, в горячем пульсирующем сердце жизни, как в тот самый первый день в университете – нежный золотистый сентябрьский день, когда счастливые первокурсники по сигналу ректора хором запели «Gaudeamus igitur», средневековый студенческий гимн, и Нина, не зная слов, все равно подпевала:
Да исчезнет печаль,
да погибнут ненавистники наши,
да погибнет дьявол,
все враги студентов
и смеющиеся над ними!
Стоя среди первокурсников, Нина чувствовала, что вот-вот расплачется от восторга. В груди росла радость, которая становилась все больше, переполняла до краев и наконец изливалась в мир торжественной латынью, и эту радость подхватывали сотни других бодрых молодых голосов, вознося до сводов аудитории, до шпиля университета к сияющему осеннему небу.