Профессор выбрасывает салфетку в урну. Тщательно протирает руки ватным тампоном, смоченным в каком-то растворе. Оттянув манжету рубашки, смотрит на наручные часы.
– Вынужден вас оставить. Через двадцать минут начнется собрание Совета попечителей. Я бы хотел подготовиться, с вашего позволения.
Не услышав возражений с моей стороны, доктор встает со стула и еще раз окидывает меня огорченным взглядом.
– Я распоряжусь, чтобы вас переправили в более удобное место, где вы смогли бы отдохнуть. Помнится, я обещал вам завтрак в университетской столовой, но, учитывая ваше состояние, с этим придется повременить. Вас покормят, когда сможете самостоятельно сидеть и глотать. Что ж, я не прощаюсь.
Я ненадолго остаюсь один, потом в помещение входят четверо молодых парней – вероятно, первые подвернувшиеся Целлосу студенты. Они перекладывают меня на натянутое покрывало и в таком виде выносят из здания. Проносят через небольшой двор (мне на лицо успевает упасть несколько дождевых капель), поднимают по лестнице соседнего корпуса и оставляют на кровати в помещении, похожем на гостиничный номер. Выйдя, запирают за собой дверь на два оборота ключа. Это хорошо. Значит, опасаются, что скоро я буду в состоянии повторить попытку к бегству. Слышу с улицы чей-то молодой смех.
По щеке катится слезинка. Нет, я не плачу. Вроде бы не плачу. Побочный эффект моего паралича. Но вообще-то я бы не отказался проглотить сейчас пригоршню антифобиума. Даже застонать нету сил. Ни на что нету сил. Только бы выкарабкаться… Вернуть себе свое тело… Через пару часов, сказал профессор. Это еще терпимо. Можно и подождать.
Только вот дальше что? Можно подумать, что-то изменится. Вот я лежу сейчас и ничего не могу сделать. Так это, надо признать, для меня давно уже норма. Взять хотя бы связь с женщиной, которая мне не принадлежит, – даже время наших свиданий определяю не я, а Ален Лурия: от его графика зависит, увижу я Джудит или нет. А служба в ордене… Да, раньше я мечтал стать рыцарем. Для того и проучился прилежно восемь лет в Академии. Но потом случился Першандель, и мне стало все равно. И мне уже два года все равно, а меня продолжают записывать в герои. Вот и кастигантам я понадобился ради моей доблести, которая если когда-то и была, то осталась там, на Першанделе. Меня словно несет куда-то, и я не могу ничего сделать. Хроническое бессилие. А сейчас оно только обнажилось, пригвоздило меня буквально.
Хотя с другой стороны… Может, именно это и есть предназначение? Когда что бы ты ни делал – и даже если вообще ничего не делаешь, – а кривая все равно доставит тебя в неизбежную точку? Что-то я запутался. Голова ноет… Чувствую тупое нытье во лбу, там, где сводятся брови… Эй, да ведь у меня получилось нахмуриться! Разволновавшись, пробую пошевелить лицом, бросая на это все силы, но ничего не выходит. Я устал, так ничего и не добившись. Смотрю на густые осенние тучи в окне. Тоже ползут еле-еле. Ничего, ничего, мы не торопимся. Передохнув, опять заставляю себя гримасничать. Слышу собственный жалкий стон:
– Э-э-э…
О господи, какое счастье. Опять слеза прокатывается по виску, оставляя горячий и мокрый след. Да, боль возвращается, мышцы снова что-то чувствуют. Радуюсь, как крестьянин ливню после затяжной засухи.
– Э-э-эм-мх-х-х…
Похоже, обошлось на этот раз. Сберег меня мой ангел. Вымолил. Осталось разобраться, ради чего. Разберусь, успеется.
Спустя время я уже перебираю в воздухе пальцами рук, не переставая при этом корчить отчаянные рожи и даже пытаясь говорить – ничего более подобающего, чем детская считалка, не приходит на ум:
Экси-пэкси, лес в овраге,
Едет рыцарь на коняге,
Берегись его, дракон,
Тили-мили, выйди вон!
Повторяю стишок раз за разом. Сперва похожий на нечто среднее между шорохом и скрежетом («Эхи-эхи… эх… а-ахи…»), мой голос крепнет, горло прочищается, и я, воодушевленный, едва не выкрикиваю ту же самую считалку, только в более задорной версии, которую мы, тогда еще дети, переняли от ребят постарше:
Экси-пэкси, спирт во фляге,
Едет рыцарь на коняге,
Разбегайтесь, девки, или
Он вас будет тили-мили!
Какое же это наслаждение – шевелить пальцами, то сокращать, то растягивать мышцы лица и выпаливать из груди звуки, пускай не самые осмысленные, зато какие гремящие, какие взрывные!
За этим занятием меня и застает новый посетитель. Точнее, посетительница.
– Хага Целлос. – Она коротко взмахивает рукой в сдержанном приветствии. – Мне не сказали, что в вашем лице мы имеем не только героя, но и вокальное дарование. Да еще с таким самобытным репертуаром.
Я пытаюсь подняться, но силы пока не вполне вернулись ко мне – удается только полусесть, прислонясь к спинке кровати.
– Извините… Я просто… проверял, восстановился ли голос. Целлос – так вы сказали?
– Он мой отец, да. Извиняться не нужно. И вставать в моем присутствии тоже не требуется – не тот случай. Просто сядьте удобнее, я помогу вам поесть.
Девушка вкатывает в комнату небольшой столик на колесиках, убористо сервированный фарфором, серебром и пирамидками сложенных салфеток. Над супницей вьется прозрачный парок. Пахнет вкусно. Только сейчас осознаю, как сильно проголодался.
– Скажите, госпожа Целлос…
– Вы можете звать меня Хага, если при этом вам ясно, что фамильярничать не стоит. И еще. Не воображайте, что раз я девушка, то сочувствия во мне больше, чем ума. Отец предупреждал, что вы склонны представлять ваше положение в трагическом свете. Так вот. Не тратьте на меня свое рыцарское обаяние.
Я киваю. Не потому, что разуверился в своем рыцарском обаянии, а потому что перечить Хаге – значит оттягивать и без того запоздалый завтрак.
Девушка недоверчиво хмурится, усаживаясь на краешек кровати.
– Наслышана я о том, какой вы покладистый… Напоминаю: мы на втором этаже, а в коридоре дежурят люди. Вы что-то хотели спросить?
– Скажите, Хага, сколько меня здесь продержат?
– В обществе дамы джентльмен не следит за временем. Дольше, чем нужно, вы здесь не задержитесь, уверяю. Начнем с бульона.
А она ничего. Пожалуй, немного резковата, но припишем это ее заносчивому возрасту и излишней образованности, которая не всегда идет на пользу женщине. Несомненно, смотрит на меня свысока – как на неотесанного селянина, с которым приходится общаться по необходимости. А в целом чувствуется похвальная выправка характера, унаследованная от отца. И даже во внешности сквозит та же деловитая строгость. Макияж без глупостей: угольные штрихи на веках, губы тронуты неброской помадой. Короткие темно-русые волосы собраны в узел, лишь по одной прозрачной прядке оставлено, чтобы составить компанию опрятным маленьким ушам. Ни серег, ни колец. Лишь тоненькая золотая цепочка поверх белой блузки. И памятный значок с какой-то конференции на лацкане приталенного жакета. Все просто, без жеманства, но эффектно. В общем, девушка серьезная.
Вот и к нынешней задаче подошла ответственно: на каждую ложку куриного бульона сперва тщательно дует, потом не спеша подносит к моим губам, промакивает мне рот салфеткой и проделывает все по новой. Хотя что-то в ее глазах как будто говорит: не для того я диссертации защищала.
Когда настает черед салата из креветок и авокадо, я вызываюсь держать ложку самостоятельно. Хага не возражает. Покончив с салатом, я по одной спускаю ноги на пол и под опасливым присмотром моей гостьи сажусь ровно, чтобы вознаградить себя ягодным коктейлем. Надо признать: для узника совести питаюсь я вполне сносно.
– Не хотите прогуляться? – Хага встает, когда я возвращаю на столик пустой бокал, и отодвигает штору. За окном – неоднородное пасмурное небо, где-то отливающее свинцовой пучиной, а где-то пронизанное коньячно-золотистыми лучами. – Ваша одежда тут, в шкафу. Я приглашу кого-нибудь помочь вам одеться и узна2ю насчет кресла-каталки…
Покачнувшись и вызвав на лице девушки сначала тревогу, потом удивление, я поднимаюсь сам. Восстаю от постели – нетвердо, но решительно. Перед глазами вспыхивают и угасают соцветия искр – неважно. Главное – не упасть на глазах у Хаги. Неизвестно, какие именно качества нащупает во мне машина Теркантура, но думаю, упрямства будет хоть отбавляй. Кастиганты еще поймут, что не с тем связались, когда во время перекачки моих добродетелей легендарный алхимический аппарат захлебнется, трубы забьются, давление подскочит – да так, что посрывает клапаны! После этого в Лаврелионе будут трудиться только чистильщики в алхимзащитных скафандрах, собирая сбежавший философский камень. С другой стороны, Эктор Целлос предупреждал, что вместе с любыми неполадками могут устранить и меня… Гм. А ведь было бы надежнее вывести механизм из строя еще до того, как в него поместят мою персону.
– Хага, покажите мне машину Теркантура. Хочу увидеть, что меня ждет.
Пока я переодеваюсь, девушка ждет за дверью. Спускаемся: я – вцепившись одной рукой в перила, она – закусив губу и следя за каждым моим шагом так напряженно, будто падение грозит не мне, а курсу валюты, в которой она хранит свое состояние. Вряд ли она переживает за меня. Просто ей влетит, если навернусь и сломаю ногу. Да и эксперимент будет отложен.
Наконец последняя ступень преодолена. На улице сыро, но дышится в удовольствие. Запах прошедшего дождя мешается с запахом далекого дыма. Мы идем по занесенной листопадом аллее: деревья стоят роскошные, лимонно-желтые и красные – не верится, что скоро их начнет постигать долгая скучная нагота. Над нами с истошным криком пролетает ширококрылая птица.
– Значит, вы рыцарь? – не столько уточняет, сколько предлагает обсудить Хага.
Я оценивающе смотрю на нее. Прикидываю: если я сейчас начну рассказывать истории своей рыцарской юности, полные отчаянного, тогда еще искреннего романтизма, хватит ли ей хладнокровия, чтобы не заткнуть мне рот поцелуем? Сознаюсь, что, бывало, использовал особенно волнующие эпизоды своей карьеры для впечатления барышень. Впрочем, Хага, похоже, не из впечатлительных. Так что внезапных сердечных осложнений с ее стороны можно не опасаться. И все же я колеблюсь, что бы такого рассказать, да Хага сама приходит на выручку: