– в номере гостиницы «Монсальват». Вероятно, женщины знали друг друга, потому что Лора была художницей, а Мария жертвовала деньги на искусство. Новая линия между двумя точками. Я решил, что в Лэ не только окажусь ближе к основным событиям, но и смогу спасти кого-нибудь.
Еще я решил не останавливаться за казенный счет в отеле, а пожить какое-то время у своих родственников в замке Вальмонсó, что в пригороде Лэ. Они давно приглашали, да все не было случая к ним выбраться. Хотя и стоило. Замок принадлежал отцу, а после его смерти владение перешло ко мне и Вере, моей сестре. Но сами мы там никогда не жили, предоставив наследникам дяди Августа распоряжаться поместьем.
– Джуд, мы все о вас знаем! – забирая у меня чемодан, говорит этот парень, сын мужа моей… В общем, Антон. Так его зовут.
Я не сразу выпускаю ручку чемодана. Что именно им известно? Может, дать деру, пока не поздно запрыгнуть обратно на поезд?
– Как же, читали про вашу победу в Авеластре! Принимать вас в Вальмонсо – это и радость, и честь. Даже не верится, что у нас в родне нашелся такой герой. Вы уж обещайте, что погостите подольше! Это что у вас, меч? Тот самый?
Чувствую, что в лице Антона обрел бы самого преданного поклонника, если бы дал ему подержать Аргумент, но, по-моему, малый слишком возбужден, чтоб доверять ему оружие.
– Антон, давай на «ты».
– Вот это по-нашему! Без церемоний! Соседи умрут от зависти. Ну, держись, Джуд! Мои сестры уже прямо извелись от предвкушения, они тебе проходу не дадут. Но будь осторожен. Если уделишь кому-то из них больше внимания, остальные потом жестоко отомстят. Не тебе, конечно, а избраннице твоей. Хотя и тебе достанется. Тогда уж один выход – свадьба. Короче, лучше им вообще в глаза не смотри. А вон и моя машина.
Антон этого знать не может, но однажды я уже слышал подобные инструкции – тогда нужно было войти в логово изголодавшихся по крови половозрелых вампирских самок. Магистр так же заклинал не поддаваться на их сладострастную красоту и, самое главное, не смотреть в глаза. Нечего и говорить, что я нарушил приказ. Это чуть не стоило мне жизни и, если верить отцу Ансальдо, определенно стоило мне драгоценных толик моей души.
В любом случае объяснять серьезность угрозы мне не требуется. Я бы, может, окончательно струсил, но для бегства уже слишком поздно: поезд, на котором я приехал, издает протяжный гудок и, окутываясь паром, тяжело трогается с места.
Автомобиль заводится не с первого раза и едет беспокойно, с каким-то чертыханием внутри. Дорогой Антон жалуется на двигатель, замененный два месяца назад, а я любуюсь живописными образцами осенней природы. Пестрые лесные опушки и пожухшие заросли утесника стоят не шелохнувшись, нарядные и умытые, будто в саду Господа Бога. Ярко-желтые листья медленно облетают в прозрачном воздухе. Джудит была бы в восторге от этих мест. За городом она могла гулять часами, прихватив с собой термос и корзинку для пикников. Помню, как, пробуя ее выпечку, перепачкался повидлом, и Джудит стала слизывать его прямо с моей щеки, пока я не перехватил губами ее сладкий рот…
– Как здоровье дедушки Августа? – спрашивает Антон.
– А? Он… ничего. Уже не тот, что до инсульта, но по-прежнему выезжает на охоту вроде бы. Вообще-то я давненько с ним не общался. Лучше спроси у Веры при случае.
Дикие поля сменяются пастбищами, кроны – черепичными кровлями приземистых домов. При виде сельских пейзажей я всегда задумываюсь о кротких и суровых временах, память о которых у нас в крови, когда мы еще не заперлись в своих городах и жили в послушании природе. Под ногтями была земля, вечерами собирались у очага, никто не страдал от интеллигентских неврозов. Ядовитые ветры амбиций не бередили набожный прах. А впрочем, без порнографии и аспирина бывало, наверное, туго. В открытое окно подуло холодом, и я поднял стекло.
Антон тоже закрыл окно со своей стороны.
– Вальмонсо находится выше в горах. Зимой по ночам холодрыга. А в те выходные даже снег пошел. Месяца через полтора будем собирать виноград, как только его морозом прибьет. Приезжай помогать. Во всем королевстве мы одни делаем ледяное вино. У нас даже королевский двор закупается. Сегодня вечером угостишься, сам поймешь, почему.
Уже на подъезде к цитадели двигатель все-таки глохнет, и, заперев машину, мы доходим остаток пути пешком. Антон сокрушенно извиняется, что не смог доставить мне, легенде современного рыцарства, заслуженного удобства.
Над порталом помещен знаменитый герб Вальмонсо, о котором давным-давно мне рассказывал дядя: на нем изображен стул, но не просто какой-нибудь стул – это было бы странно, учитывая винодельческую ориентацию поместья, – а стул, изготовленный, по преданию, самим Спасителем еще в детстве, когда он помогал в мастерской Иосифу. Эту реликвию завезли в Вальмонсо во время Великой Резни. Как рассказывал дядя, стул переместили в Вальмонсо, потому что замок не бомбили. Но есть и другое мнение: будто Вальмонсо не бомбили только потому, что изделие Христа нашло здесь пристанище.
В свое время местный пастырь негодовал на моего пращура, который нанес изображение стула на бутылочную этикетку: мол, увы тебе, торгуешь святостью. Дошло даже до жалоб председателю суда, на что нанятые дедом казуисты возразили: разве самое первое чудо, сотворенное Господом нашим, не состояло в том, что вода была обращена в вино? И поскольку да, состояло, то не есть ли виноделие – род священнодействия, могущий лишь приумножить божью славу, а поскольку и это, видимо, бесспорно, ergo, стул, изготовленный Христом, может и впредь осенять виноградники Вальмонсо, оскорбления веры в том нет.
После войны священный предмет мебели вернули в городской собор, да древесине это не пошло на пользу – материал начал портиться и портился до тех пор, пока стул не отвезли обратно в Вальмонсо. Так реликвия и осталась в часовне при замке, а сам замок сделался целью для паломников.
– А, господин Леннокс! Пожалуйте ваш чемодан, Гальфрид доставит его в ваши покои. Здравствуйте, здравствуйте, голубчик! – отверзает передо мной объятия патриарх винного дома Вальмонсо господин Эдвин Тиглер. Я покорно делаю шаг навстречу и на своих ребрах испытываю всю силу гостеприимства сородича. – Как возмужали! С Антоном, стало быть, вы уже знакомы. А это мои красавицы: Эмма, Лора, Жанна, Мэри-Кэт и Кора.
Запуганный Антоном, я улыбаюсь несколько принужденно. Симпатичные девушки, не так уж и похожи между собой, но приведены к нарочитому сходству благодаря одинаково подстриженным челкам, платьям, шитым из одного сукна, – точь-в-точь маленькая армия со своей формой и уставом. Даже в именах усматривается какая-то регулярность: Эмма и Жанна, Лора и Кора; только Мэри-Кэт выбивается из этого двусложного строя – она и ростом повыше сестер. Боюсь, что задержался на ней взглядом дольше, чем нужно. Будь осторожна, дева!
– Их мать уехала по делам в город. Но завтра должна вернуться. Чувствуйте себя как дома, Джуд! То есть… конечно… вы и есть у себя дома, – поправляется Тиглер к нашей обоюдной неловкости.
Я принимаю ванну, переодеваюсь в отведенной мне комнате, выглядываю в окно. Над лесом, покрывающим горы, сгущаются лиловые сумерки. С вершин сползает туман. А может, закончив дело, бросить его совсем, рыцарское поприще? Перееду к Тиглерам. Буду чистить лошадей, ухаживать за виноградом, а в остальное время – мочиться с крепостной стены, блюсти горизонты со смотровой башни: не идет ли с севера непогода? – и выходить на споры с соседями, подпоясавшись мечом. А там посмотрим – женюсь, может, на Мэри-Кэт, заделаем ребятишек. И не вспомню, что когда-то шел по кровавому следу, выложенному женскими трупами. Хотя кого я обманываю? Такое не забывается. Надо выпить. Высушив волосы, спускаюсь к ужину.
Когда все в сборе, Тиглер-старший, возвышаясь над пышным столом, произносит тост:
– В нашем деле принято говорить: «Чтобы стать прекрасной, лоза должна страдать». Почвы у нас тут никудышные. Днем стоит жара, а ночью ягоды изнывают от холода. Но именно эти условия подарили нам благородный напиток под маркой «Вальмонсо». Так и человек обретает благородство в испытаниях. Будем же признательны за тяготы, что выпадают нам на жизненном пути. Я хочу выпить за ваши испытания, Джуд, – те, что вы уже прошли, снискав себе славу, и те, что вам еще только предстоят. Главное, помните, что у вас есть родные люди, на которых вы всегда можете положиться.
Со звоном ударяются бокалы, в камине трещат поленья, Антон и девочки Тиглер требуют историй про драконов, и только старшая, Мэри-Кэт, опекает мой аппетит: «Дайте человеку нормально поесть!»
На вино я налегаю чуть сильнее, чем это одобряется в изысканном обществе. Но я хочу застраховать себя от очередной бессонницы. Несколько часов забвения – вот что мне нужно. Чтобы ни испытаний, ни тягот. Ни мыслей. Даже снов я предпочел бы не видеть.
После ужина возвращаюсь в свою комнату не без помощи Гальфрида. Медленно засыпаю на хрустящих простынях, не полностью раздевшись. Желанное забытье запаздывает. В ноздрях запах свежего белья. Это запах моих ночей с Джудит. Она всегда перестилала кровать до моего прихода и, очевидно, делала это снова, когда я уходил. Скобка открывается, скобка закрывается. Меня это даже задевало. То, как легко и механически достигалось мое выключение из ее основной жизни. Сколько раз я пробовал порвать с ней, уверенный, что достоин большего, чем отрезок времени между двумя сменами белья. И сколько раз я умолял ее впустить меня обратно в эти скобки, где, по крайней мере, я мог засыпать, прижав к себе любимое существо, уткнувшись носом в ее макушку… Может, это и к лучшему, что все позади.
Открываю глаза. В комнате темно. В газовых шторах запутался лунный свет. Катарсис. В голове пульсирует это странное слово: «Катарсис». Откуда я его знаю? Видел единственный раз в кабинете Эктора Целлоса в Лаврелионе. Вот откуда. Видно, мозг так и не смог отключиться, продолжал работать вопреки моим стараниям.
Взволнованный и неспособный к дальнейшему сну, я иду умываться, долго пью из-под крана. Пять утра. Кажется, именно в этот глухой час я появился на свет. Хорошо хоть немного поспал. Плохо, что ноет в висках. Все же я вчера перебрал вина.