– Вы, должно быть, Леннокс. Я Кент. Добро пожаловать в наш паноптикум.
Вот о ком предупреждал меня сэр Даник. Тот самый Кент, специальный консультант отдела. На вид ему лет шестьдесят; я бы сказал, что он похож на бывшего морехода, который, не желая отречься от жидкой стихии, преследует ее во всех наличных формах: начиная портвейном и заканчивая сивухой, из которой алхимики получают универсальный растворитель алкагест. В его внешности еще видна прежняя суровость, но уже не слишком внятно: плечи повисли, руки дрожат, глаза подернулись чем-то похожим на горькую стариковскую то ли злобу, то ли обиду.
Я пытаюсь не выдать свою растерянность. Не верится, что этот хмурый пьяница – тоже рыцарь Круглого Стола. О чем же умолчал сэр Даник? Какая щекотливая тайна заставляет РКС мириться с поведением специального консультанта? Что это вообще за должность такая?
– Мне сказали, что сотрудники воспринимают работу в отделе как наказание…
– И на сегодня я свое отбыл. Если что, там в коридоре кофейный автомат. Когда придут Альпин и Лантура, передайте им, что звонили из полиции. Три инцидента четвертого класса за ночь. Чернокнижник с Говяжьего холма оживил обезьяну. Пропустил через нее искусственную молнию. А корова Ночка отелилась волчонком. А вдова Жанна поджидала к себе пономаря.
– И что, в последнем случае тоже есть супернатуральный след?
– А вот как раз и будет повод расследовать! Ключи на столе у Лантуры, – с этими словами Кент, не прощаясь, оставляет меня одного.
Озадаченный, я прислоняю меч к стене, а сам иду налить себе кофе. Возвращаюсь в кабинет и усаживаюсь в одно из кресел для посетителей, чтобы не занимать чужого стола. Ждать приходится недолго. Я встаю, когда дверь снова открывается.
– Доброе утро, господа. Я Джуд Леннокс, вас должны были предупредить…
– Да, да! Джуд Леннокс, рыцарь, который сочувствует малефикам. Вас прислали из центра. Я Лантура, – протягивает мне руку тот из них, что вошел первым.
Уверенное и небрежное рукопожатие, прямая осанка, глаза голубые, волосы светлые, кожа загорелая. Прямо-таки источает молодость и оптимизм. То ли недавно вернулся из отпуска, то ли вообще до этого не работал, а оканчивал какой-нибудь престижный факультет, кружил головы девушкам, носил белые шорты и тайком пробовал отцовские сигары. Встреть я такого молодца на улице, принял бы его за начинающего барристера, солиситора или еще кого-нибудь из этой же адвокатской швали. Бог его знает, зачем он подался в рыцари. Может, по наивности – за турнирной романтикой и прекрасными дамами. Но обычно романтический флер улетучивается еще до первого настоящего дела – стоит только один раз оказаться на дежурстве, когда принесут окровавленное тело соратника в разбитых доспехах. Так что, может статься, этот красивый юноша тут по настоянию сердца. Во всяком случае, в сравнении с угрюмым Кентом Лантура не выглядит так, будто его сослали на каторгу. Можно работать.
Насчет второго из вошедших вопросов особенно никаких.
– Альпин, – он протягивает руку.
Старший из двух. С утра уже как будто устал. Не слишком ухожен и скорее всего не женат. Ужинает небось разогретыми полуфабрикатами. Страсти к работе от него, пожалуй, не дождешься – в лучшем случае можно рассчитывать на умеренную добросовестность. Но и это неплохо. Рыцарский клуб и так теряет достаточно членов на почве излишнего рвения. Сколько уж рыцарей не сумело вовремя остановиться в сладострастии погони за очередным малефиком. Бездна стала им могилой.
– Я застал тут вашего коллегу, Кента. Он просил передать…
– Да, мы встретили его по дороге. Три инцидента четвертого класса. Кент – он… Вы уж не судите по нему обо всем отделе.
– Мы очень коротко поговорили. Я так и не понял, чем он тут занимается.
Альпин в ответ на это хмыкает.
– Специальный консультант. Это значит, что он может явиться в офис пьяный. Или вообще не явиться. И ему никто ничего не скажет. Его оставили в РКС только из-за прежних заслуг. Упрятали в наш отдел, чтобы на глаза не попадался.
– А что за прежние заслуги?
Альпин, не расположенный, видно, говорить о ком-то хорошо, утыкается в бумаги, предоставляя Лантуре полномочия рассказчика.
– Ну, это на самом деле прегрустная история! – Лантура берет прислоненную к столу лютню и, немножко подстроив ее, начинает петь:
Таких героев испокон
Не видела земля:
Сэр Кент был доблестнее всех
Вассалов короля.
Лаура дивной красотой
Меж девушек цвела,
Июльским полднем Кенту честь
И сердце отдала.
Лауру он в собор ведет
Принять святой обряд,
Но небо застит черный дым:
То гавани горят!
То грозный северный сосед
Явился – быть войне!
Лаура – в слезы, Кент – в седло,
Печаляся вдвойне.
Он мчит к горящим рубежам
И видит, что навстречь
Сэр Ленард скачет на коне
Его предостеречь:
«Спасайся, Кент, надежды нет,
Мои войска бегут,
Враги коварны и сильны
И скоро будут тут».
«Ты трус! – воскликнул в гневе Кент. —
Но я не побегу!
Земли, что домом я зову,
Не уступлю врагу!»
Отважный рыцарь дальше мчит,
Теперь уж цель близка.
Он слово гордое несет
Растерянным войскам:
«Друзья! Мне жалко жизнь отдать
В угоду королю.
Но чтоб Лауру защитить,
Охотно кровь пролью.
Пусть те, кто любят жен своих,
Как я люблю свою,
Со мною смело в бой пойдут
И победят в бою!»
И было так, что в этот день,
Сэр Кент разбил врага;
Увенчан славой, он спешит
К Лауриным ногам.
Но к ней войдя, он видит труп:
Жена висит в петле!
Не веря горю, медлит Кент
Предать ее земле.
«Зачем, любовь моя, зачем,
Себя сгубила ты,
Не пощадив своей души
И дивной красоты?»
И слышит голос он с небес:
«Не сетуй на меня;
Мой грех прощен. Я спасена
От вечного огня.
Меня сэр Ленард обманул,
Сказав, что ты убит.
За смерть напрасную мою
На нем вина лежит».
Лауру Кент во гроб кладет
И после похорон
Спешит явиться королю,
Чтоб суд назначил он.
«Повинный в смерти пусть умрет;
Дозволь же, государь,
Сойтись мне с Ленардом в бою,
Нам Бог судьей, как встарь».
Но отвечал властитель так:
«Ты смел увещевать,
Что кровь по воле короля
Не должно проливать.
Да будет так, достойный Кент,
Я внял твоим словам.
Смертоубийство учинить
Я не дозволю вам».
«Но есть закон, – воскликнул Кент. —
Всего превыше он!»
И отвечал властитель так:
«Король и есть закон!»
Тогда, не внемля королю,
Кент выхватил клинок.
К нему бегут, но он щитом
Сбивает стражу с ног.
Он насмерть Ленарда разит —
Свершился высший суд.
Кент прячет меч; кровавый труп
Из зала прочь несут.
Король сказал: «Не потерплю
Я ослушанья впредь;
За смерть вассала моего
Ты мог бы умереть,
Но ты победу нам принес,
Поэтому – ступай.
Однако тотчас должен ты
Родной покинуть край».
И было так, что Кент ушел,
Молчание храня.
Он навсегда покинул дом,
Лишь взяв с собой коня.
Живет ли ныне гордый Кент —
Не ведает молва.
Но слава горькая его
Меж нас вовек жива.
– Так уж и не ведает? – усомнился Альпин сразу по окончании песни. – Скорее уж не хочет ведать. А то хватило бы еще на одну балладу, уже не столь героическую, – про то, как гордый Кент допился до чертей и принялся совсем за другие подвиги. То бутафорского дракона мечом изрубит на дне рождения лорд-мэра. То приведет какую-то деваху в совещательный зал ордена и отымеет ее прямо там, на Круглом Столе короля Артура!
Лантура с сожалением смотрит на напарника; он пел с чувством, и видно, что впечатление от спетого еще не оставило его, а тут Альпин уже успел внести свои замечания.
– Как минимум наш коллега заслуживает сострадания. А многое из его жизни достойно восхищения. Рыцарь старой школы. Сейчас таких уже нет.
– Рыцарей старой школы упразднила эволюция. Все эти кодексы, обеты, хваленая честь, наконец. Корчили из себя не пойми кого.
– Ты считаешь, что мы не должны жить по чести?
– Я считаю, что честь – это изобретение трубадуров. Стихия реальной жизни плохо совместима со всей этой куртуазной блажью. Умирать с честью – пожалуйста, это запросто. Как в той песне: «Избыток гордости привел меня на плаху». Ирония в том, что если тебе не повезет умереть как герою, то доживать придется в бесчестии. Вот наш Кент, например. Где теперь его честь? Не думай, что у меня нет сердца. Я ему сочувствую. Но знаешь, если бы он в свое время засунул свою гордость куда подальше, то, может быть, его жена была бы жива. Он бы не лишился дома. Что ему было дороже? Репутация или жизнь родного человека?
– Альпин, ты меня извини, но тебя послушать, так надо равняться на подлецов.
– Да не надо равняться на подлецов! Если бы подлецы приносили клятву никогда в жизни не поступать благородно, то их бы тоже ждал крах. На нормальных людей надо равняться. Жить – это значит поступать то так, то эдак. А всякие догматы, высеченные в камне, – это вообще не для живых. Ты скажешь: скрижали! А я скажу: надгробия!