– Как простудой, что ли?
– Или как чумой… Где сейчас тела жертв?
– Марию Тэлькасу уже похоронили. А тело Лоры Камеды все еще в морге. Вскрытие провели, но без нашего разрешения они не выдадут останки близким.
– А вы встречались с семьей?
– Нет, родных у нее нет. Только друзья. Они и согласились оплатить похороны.
– Ясно. Я съезжу, посмотрю на труп. А потом хотелось бы увидеть, где девушки жили.
– С этим будут трудности. Художница, похоже, жила где придется. Кочевала по случайным знакомым и ночлежкам. А что касается госпожи Тэлькасы, то ее адрес у нас только один – и это тот же дом, где нашли ее тело. Но не похоже, что она там жила.
– Придется, значит, ограничиться местами их смерти.
– Воля ваша. Разумеется, мы все там осмотрели. И в особняке на улице Волопасов, и в номере отеля «Монсальват». Все улики задокументированы.
– О нет. Я не хотел сказать, что вы могли что-то упустить. Просто так я лучше пойму, кем они были, эти барышни. Почему Лора Камеда вообще пришла умирать в гостиницу? Самоубийство требует уединения, а в отеле ей могли в любой момент помешать. Разве что она надеялась, что ее остановят. Или же это место имело для нее какое-то значение…
– Лантура вас отвезет. Альпин, а вы займитесь этими инцидентами четвертого класса. Не можем же мы их оставить совсем без внимания. Просто опросите очевидцев и составьте отчет.
– А кому поручена слежка за госпожой Кавермэль?
– Полиции. Пока не будет доказана магическая подоплека этих смертей, мы занимаемся этим делом заодно с полицией. Леннокс, не беспокойтесь, я умею считать своих сотрудников. Я признателен, что вы приехали, но надеюсь, в центре не думают, что в провинции работают дилетанты.
Я не решаюсь судить на этот счет. Если кого-то мое присутствие задевает, то это волнует меня в последнюю очередь. Лишь бы не мешало работе. Откланявшись, я спускаюсь вслед за Лантурой на парковку. Мы усаживаемся в каурый седан марки «Драккар Триумф» с фирменным «клыкастым» бампером, какие выпускали в Объединенных Колониях в прошлом десятилетии.
По дороге парень задает много вопросов. Про службу в моем прежнем ордене. Про антифобиумные скандалы. Про убитых мною малефиков. Стараюсь отвечать без назидательности, на которую, в любом случае, не заслужил еще право. Через окно присматриваюсь к незнакомым улицам. Симпатичный город. Окраины, правда, попорчены новостройками. А о старинных фасадах не помешало бы лучше заботиться. Зато деревьев на порядок больше, чем в столице.
Читаю вывески. «Антикварный рынок». Ресторан «Кракен». Бани. «Сарацинский ювелир». Редакция журнала «Рагнарёк». «Мануфактурный двор».
– Скоро подъедем к моргу, оттуда рукой подать до улицы Волопасов. Эта часть города не слишком впечатляет. А вот «Монсальват» – он ближе к старому центру. Там красота.
Встаем на светофоре.
– Леннокс, я знаю, что об этом не принято говорить. Да у нас и не с кем. Но мне интересно ваше мнение. Если взять самые громкие победы над драконами шестидесятых годов. Рыцари, которые их одержали, не очень хорошо кончили. Карьеру все оставили. Кое-кто впал в откровенное… чудачество. А, скажем, Ланселот Месла, убивший Данконского зверя, и вовсе покончил с собой. Бросился на собственный меч. «Чувствую, что утратил дух истинного рыцарства» – так, кажется, он написал в дневнике напоследок. Отчего, по-вашему, это происходит?
Я отрываю взгляд от оконного стекла и перевожу его на профиль коллеги. Признаться, за статистикой я не следил. Сказать по этому поводу мне особо нечего, кроме самого очевидного:
– Ну, работа напряженная. Нервы. Не все выдерживают.
– А вам не кажется, что они, как и вы, стали со временем сочувствовать малефикам? Я вот думаю… Защитных рун тогда не было. Подвиги совершались в одиночку. Что, если от этого эффект крови малефиков был сильнее? И рыцари до конца жизни так и не приходили в себя от драконьего кайфа? Я как-то пытался разговорить Кента. Он же многих знал, всю старую гвардию. Но, похоже, для него это тяжелая тема. Один только раз обмолвился, когда выпил, что убивший дракона сам становится драконом.
– Какая-то фигура речи, должно быть, – пожимаю я плечами. – Думаю, мои соседи заметили бы, если бы я забил чешуей водопровод. И вообще, я не сочувствую малефикам. Скорее, я стал меньше сочувствовать людям. Но это другое. И магия здесь ни при чем. В любом случае, спасибо за предупреждение. Постараюсь не броситься на свой меч.
– Что вы, я просто делюсь мыслями. Мы все в зоне риска, верно? Все заглядываем в пропасть. Нужно просто вовремя отступить от края. А то засмотришься и потеряешь равновесие. Поддашься обаянию бездны. Так мне кажется.
– В этом весь фокус, – киваю я, радуясь, что разговор закончен.
Мы останавливаемся у морга, занимающего одно здание с коронерской службой. Архитектура неожиданно нарядная: какие-то гипсовые гроздья, щекастые херувимьи личики с вьющимися кудрями – образы в целом жизнерадостные, хотя и выполненные в тяжеловесном вкусе позапрошлого века, который, в свою очередь, оглядывался на еще более отдаленную эпоху. Бывшая усадьба, наверное.
Я следую за Лантурой внутрь. Стучимся в одну из дверей. Лантура называет служителю морга причину нашего визита. Тот, выдавая на ходу какую-то дежурную болтовню, провожает нас вниз, к холодильным камерам. Отперев нужную ячейку, выкатывает оцинкованный поддон. Мы остаемся наедине с телом, накрытым простыней.
Ну, с Богом.
Переглянувшись с коллегой, я откидываю ткань. Мой напарник бледнеет при виде пепельно-восковой наготы трупа, при виде уродливого шва, оставленного вскрытием. У меня самого внутри натягивается холодная струна. Если не считать запекшейся ссадины на лбу девушки, то ее лицо не пострадало, и все же это больше не лицо Лоры Камеды, молоденькой художницы из Лэ. Смерть всего-то заострила вздернутый нос, слегка оттянула кожу щек и заставила странно поджать губы (кажется, не без помощи клея), но этого хватило, чтобы превратить свежую девчоночью красоту в нелепую и отталкивающую маску.
Судебный медик постановил, что она приняла яд наперстянки.
Я представляю, как Лора сидела в ванной комнате, обняв себя и скорчившись, слыша лишь свое заходящееся сердце; тошнота подступала волнами, но принятые вместе с ядом таблетки блокировали рвоту – отрава оставалась в желудке, убивая девушку. От рези в животе намокли ресницы. Волосы пристали к мокрому лбу. Потом боль ушла, тело стало неметь; уже не слишком хорошо соображая, она глядела на плитку пола, а с кончика носа и верхней губы капали последние остывающие слезы. Пульс сделался произвольным, замедлился. Она упала на холодный кафель, разбив себе лоб, но не почувствовала этого. Потом ее сердце замерло.
Записки Лора не оставила. Почему она сделала это? Какая степень отчаяния была для нее невыносимее, чем вот это: лежать голой и выпотрошенной на стальном блюде?
Словно в надежде разбудить ее и спросить, я дотрагиваюсь до холодной руки, касаюсь лба, провожу пальцами по волосам. Лантура, стоящий по ту сторону от тела, прочищает горло и переступает с ноги на ногу. Разволновался, должно быть, что именно так люди и поддаются обаянию бездны.
Лора не проснулась. Труп оставил свои тайны при себе. И все же мы пришли не зря.
Ниже яремной ямки на коже белеет пятно – крошечная брешь в бледном загаре, покрывающем грудь.
– Что это, след от кулона? Он был на ней, когда тело нашли? Можно посмотреть на ее вещи?
Призвав своего проводника, мы переходим в другое помещение, заставленное коробками. Запах не неприятный, но дышать становится трудно. Все, что здесь хранится, причастно к смерти.
Получив коробку с вещами Лоры, приподнимаю крышку и откладываю в сторону. Сразу же добавляется новый запах – ее духов. Приятный обволакивающий аромат – что-то кофейное, мускусное, с горчинкой. Не очень вяжется с образом молоденькой девушки. Одежда тоже необычная – похоже, ручной работы. Вышивка на платье складывается в знаки, напоминающие наши защитные руны, только начертание неправильное. Сделали просто ради эффекта. Перебираю содержимое коробки. Кожаная куртка. Колготки. Красивое и дорогое нижнее белье. Если верить описи, должен быть и кулон. Вываливаю тряпки на стол.
С другими вещами выпадает и главный экземпляр этой печальной коллекции. В пронумерованном пластиковом мешочке тускло поблескивает цепочка, продетая через кулон и спутанная в узел. Кулон странный: в металлическую оправу заточен кусок то ли окаменевшего дерева, то ли камня. Темная поверхность покрыта извивающимися бороздками. Трудно сказать – искусственный это орнамент или природное образование. Похоже на косточку от персика.
Я вскрываю мешочек и запускаю пальцы внутрь. От неожиданности роняю кулон под ноги.
– Леннокс? Что такое?
– Не знаю. Током ударило, что ли?
Наклоняюсь и с некоторым опасением подхватываю кулон за цепочку. Другой рукой дотрагиваюсь до самой подвески. И снова это чувствую. Нечто среднее между покалыванием и мелкой вибрацией.
– Что это, Лантура, как вы думаете? Не бойтесь. Это не больно.
– Я ничего не чувствую.
– Сожмите кулон в ладони.
– Все равно ничего.
– Хм.
Я подзываю служителя морга и вручаю подвеску ему. Тот перекладывает ее из руки в руку и отрицательно качает головой.
– То есть вы оба ничего не почувствовали? Совсем? – Я стискиваю вещицу в кулаке, спеша удостовериться, что ее биение и трепет не почудились мне и не прекратились.
Раскрываю ладонь, поднеся ее ближе к свету, чтобы все могли разглядеть слабое приплясывание амулета у меня в руке. Как будто на закипающей кастрюле барахтается крышка. Медицинский работник вскидывает брови.
– Похоже, он на что-то реагирует.
– Хотите сказать, что это детектор, датчик? – Лантура трогает кулон у меня в ладони.
– Почему бы и нет? Когда ваш коллега берет его в руки, мы видим это беспокойство. Значит, в этот момент какая-то величина достигает порогового значения.
– Какая, например?