шь мне прямо в глаза, – а я понятия не имею, о чем.
– И это существо… Этот рыцарь, который пришел убить господина Лу… Я как бы притронулась к нему. И кое-что почувствовала. Нет, я не знаю, что им руководит. Но это не зло. Не кровожадность. И не ненависть. От него исходило другое. Непогрешимость. Ощущение чего-то абсолютного. Чуть ли не святости… Будто бы он убивал от имени… то есть во имя некой праведной цели.
Тебе это кажется странным, а я не удивлен.
– Великая Резня тоже началась с праведной цели. Кровь – удобрение для идеалов. Не помню, кто это сказал.
Мы молчим. Рушится, прогорев, одно из поленьев; искры взвиваются к своду каминной пасти, черной от копоти. Сначала жар был только в ногах, а теперь уже разлит по всему телу. Ты прикрываешь ладонью затяжной зевок. У меня самого веки тяжелые. Думал, тоже сейчас зевну. Но как-то унялось, не зевнул. Ты встаешь.
– Пойду посмотрю, как там папа и Саския.
– Спокойной ночи, София.
Остаюсь наедине с твоим тающим фантомом: слабым запахом пота и духов. Там, где ты лежала, медленно распрямляется примятая шерсть.
Поднимаюсь к себе. На полу бледные квадраты лунного света. Раздевшись, падаю на постель. Знаю: снов не будет. Остаток ночи пролетит как мгновение, равное удару сердца. Только сомкну глаза, как уже пора их открывать, в окно брезжит серое утро.
В окно брезжит серое утро. Зарываюсь лицом в подушку, словно долгоногая птица ассида, что прячет голову в песок.
Подушка, подушка, пусть это будет только сон. Пусть до рассвета еще будет пара часов.
Нет… Безжалостный понедельник вступает в свои права. Усталость не ушла, она застряла в моем теле дробным, но повсеместным неудобством, как обломки рыбьих костей. Что же будет, когда мне стукнет тридцать. Опускаю ноги на холодный пол. Трясу головой.
Умываюсь. Сейчас тихонько проберусь на кухню и, не зажигая лампы, сглодаю что-нибудь при свете из открытого холодильника: не надо будет никого беспокоить. Выхожу из ванной – а там Гальфрид, дворецкий Тиглеров, и по виду его не скажешь, что он только сейчас восстал от постели: глаза сухо блестят под седыми бровями, воротник подпирает выбритые щеки, весь он отглажен и прям.
– Могу предложить вам бутерброды с лососем и сыром.
– Отлично. И кофе, если можно. Покрепче.
– Кофе. – Гальфрид церемонно откланивается. – Христианнейший напиток. Крепкий, как вера. И гонит сон. Ибо сказано: бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет!
Покончив с завтраком, выхожу во двор. Оказывается, все уже поднялись. Сельский распорядок как никак. Сестры Тиглер помогают мне облачиться в доспехи…
Джудит ведет коня под уздцы. Улыбается виновато.
– Не думал, что увижу тебя так скоро, Джудит Лурия, – говорю я с нажимом на фамилию. – Что ты здесь делаешь?
– Где же мне быть еще… – Встав на носочки, Джудит тянется к моему уху, шепчет: – Ты ведь был прав. Он чудовище.
– Жаль, что ты поняла это только сейчас.
Я касаюсь ее щеки, средними фалангами провожу по нежнейшему пушку. Три недели прошло. Три недели назад она была моей. Да что это я, не была она моей. Никогда не была. Так что и печалиться не о чем. Я ничего не потерял.
– Постой, а как ты добралась сюда? Как проехала через Анерленго? Там ведь чума.
Она снимает с себя шарф и повязывает мне. Ох уж эти ее шарфы! Никогда не жалел о втором месте на прошлогоднем турнире. Но сейчас мне надо везде успеть первым.
– Он сбережет тебя от чумы.
Я целую краешек шарфа, взбираюсь в седло, ударяю пятками Трубочистовы бока. Вперед. Не оглядываясь.
Экси-пэкси, лес в овраге, едет рыцарь на коняге…
После нескольких часов, проведенных верхом, останавливаюсь в безымянном городе, чтобы дать передохнуть себе и Трубочисту. Извини, дружище, овса пока не получишь, впереди еще долгая дорога.
Выйдя из харчевни, замечаю на крыше публичного дома колесо от воза. Это чтобы аисты устроили там гнездо. Где аисты, считают простецы, там быть новорожденному. Вот ведь, и гулящие девки видят себя матерями. Не наплодили бы воров, которых самих привяжут к колесу, перебив им кости. Это тоже привлекательно для птиц, но уже не аистов, а воронов. Хм. Вот о чем толкуют друиды. А я-то думал, что колесо жизни и смерти – это поэтическое иносказание.
И снова в дорогу. По лицу хлещет ветер. Справа проносится щит с надписью «Анерленго». Шарфом закрываю нос и рот.
Целые кварталы стоят заколоченные. Витрины разбиты и забраны матрасами. Всюду потревоженная земля: рыхлая, впалая. А вот аптека с выломанными дверьми. Кто-то сжигает серу из санитарного предрассудка. Обезвреживают миазмы и трупный смрад. А пахнет-то преисподней. Голова кружится, глаза щиплет от дыма, мысли путаются. Громкоговорители призывают жителей воздержаться на время поветрия от поцелуев. Да ведь и так видно, что все сношения пресеклись даже между близкими людьми.
Скорее уж наоборот, найдутся те, кого связало безразличие к собственной участи. Горячечные циники, занятые изнурительным совокуплением в липкой постели, в которой им и предстоит окоченеть, изойдя кровавым потом.
Вот снова выломанные двери – на этот раз у винной лавки. А на площади – горстка живых. Толпятся перед фургоном крикливого торговца. Аукцион, что ли, какой? «Сарацинские эликсиры» – написано на фургоне. Тут же грифельная доска, там подробно весь ассортимент. Вытяжка из черного яйца, выдержанного под мышкой у покойника. Мазь из семени единорога. Засушенная сколопендра.
– Еще торгуетесь, бессовестные? Да это же пуповина великого Мерлина, один из сильнейших амулетов христианского мира. Один раз приложиться – и никакой мор вам не страшен.
Приложить бы самого пройдоху неким сильным средством, скажем, кованым сапогом, да нет времени вмешаться.
Дорога на Камелот выводит меня за город. Теперь, когда человеческое жилье осталось позади, можно убрать с лица шарф. Справа потянулся Сильва Альвана, резидентский лес. Эх, не успею в столицу до сумерек: красноватое солнце норовит заползти за черные зубцы сосен, будто жук за воротник. Трубочист фыркает, стрижет ушами. Мне и самому не по себе – в такой близости от зачарованной чащи. Люди тут не селятся – электротехника не работает из-за магических эманаций. Ну ничего. Еще десяток верст – и будет мост через Серпентуру, там полоска ничейной земли пошире.
Уже поблизости от переправы нагоняю одинокого пешехода. Крепкий мужчина лет пятидесяти, но полностью седой: белые волосы спадают на плечи.
– Любезный, – сдерживаю я коня, перевожу его в шаг. – Вы бы не ходили тут один. Остроухие под боком как-никак.
Белоголовый продолжает молча идти – разве что бегло покосился на меня, подняв бровь. Мина у него при этом самая постная, как бы говорящая: «Скакал бы ты своей дорогой, дружочек, а уж я без чужих мнениев разберусь, где мне ходить».
Беженец, должно быть. Идет из Анерленго, уходит от чумы. Вон, никакой поклажи у него. Одет тоже так, будто не было времени на сборы: замшевая куртка, холщовые штаны и сыромятные сапоги. В сумерках-то прозябнет. Но, наверное, лучше уж холод, чем колдовской мор.
Подвез бы его, да Трубочист не оценит. И так вон вьется подо мной. Чего это он, в галоп, что ли, торопится?
– Ну, бывайте. На том берегу есть охотничий домик. – Даже не знаю, откуда у меня такие сведения. – Можно и заночевать. Версту пройдете вниз по течению, не пропустите. Только там может быть не очень уютно. Серпентура его каждую весну затапливает.
Незнакомец глядит на меня исподлобья, жует губами.
– Ириуа, – картаво бросает он.
Да это же эльфийское название. И выговор соответствующий. Вот тебе и беженец! Снизошел до диалога. Не вынесла душа первопришедшего, как исконное имя реки поганит поганый человеческий поганец. И все равно напрасно он тут один.
Собираюсь дать Трубочисту шенкеля, не спуская глаз с незнакомца. В этот момент порыв сырого ветра, налетевший со стороны реки, сносит его седые волосы назад. Там, где я ждал увидеть заостренное ухо, темнеет уродливая дырка, окаймленная застарелым рубцом.
Стараюсь сдержать брезгливую гримасу, да и не до того мне уже, потому что Трубочист, заржав как дурной, встает на дыбы. Куда делись поводья? Хватая воздух руками, лечу спиной назад.
Жестоко дергаюсь всем телом. Даже доски кровати всхлипнули. Открываю глаза.
Надо мной оштукатуренный потолок с паутинкой трещин. Я в Вальмонсо.
В окно брезжит серое утро.
Приснилось. Это был сон. Но теперь-то уж точно придется вставать.
Откинув одеяло, медленно сажусь в постели, опускаю ноги на холодный пол.
Провожу ладонью по лицу и утыкаюсь взглядом в пустой угол комнаты.
А в глазах, как след от вспышки, застрял назойливый образ: непристойное отверстие в середине эльфийского профиля, окруженное остатками хряща. Не может быть. Или может? Я не смею довериться этим намекам подсознания. Глубокий вдох. И выдох. И еще раз – вдох и выдох. Все, я бесповоротно проснулся, а моя пронзительная догадка по-прежнему не потеряла смысл. Похоже, я знаю, где искать Лаврелион.
Сильва Альвана. Резидентский лес. Идеальное убежище, потому что людям туда ход заказан. Вот части мозаики и стали складывать в связный узор. Итак. Ален Лурия инсценировал уничтожение кастигантов. Нужно было их где-то надежно спрятать. Те немногие территории, что еще не заняты людьми, либо не пригодны для проживания, либо заняты резидентами. Какие варианты? Например, гномьи штольни, но это даль, клаустрофобия и совместные предприятия гномов и людей, а значит, и риск разоблачения. Другое дело – реликтовый лес остроухих: это всего пара часов езды от Камелота и прекрасная экология. Правда, десять лет назад королевство еще вовсю покушалось на эльфийские границы, а сами эльфы не предоставляли убежища людям. Но могло ли это помешать гениальному Алену Лурии? Разумеется, нет. В составе волонтерского корпуса он проник на территорию первопришедших. Только он не убивал их. Он вступил с ними в сговор. Пообещал им неприкосновенность границ в обмен на размещение в Сильва Альвана небольшого заведения. Чтобы не вызывать подозрений да и просто избавиться от свидетелей, Лурия пожертвовал соратниками. Их расстреляли из эльфийских луков, а будущий лидер «Arma Domini» стоял и смотрел. Но он должен был не просто вернуться из экспедиции живым. Он должен был вернуться героем. И тогда несколько эльфов добровольно отрезали себе уши – ради варварского ожерелья на шее Алена Лурии. Малая цена за независимый Сильва Альвана. А трупы на фотографии, которую показал мне Лантура – не удивлюсь, если это Аленовы братья по оружию, которых он предал, переодетые в эльфийскую форму.