– Глянь-ка, ведьма очухалась, – кивнул в ее сторону бородатый монах.
Со времени их последней встречи он обзавелся пурпурной гематомой в пол-лица, набухшей так, что один глаз полностью заплыл. Чувствовалась рука профессионала. Только вот где он теперь, этот профессионал? Джуда нигде не было видно.
Рядом с монахом стоял бледный священник – он вздрогнул и перекрестился, когда София посмотрела на него. Это был еще не старый мужчина, хотя уже и облысевший. А может, то была не лысина, а тонзура, кто их разберет. Священник носил смешные круглые очки и черную сутану. Ростом он доходил исполинскому монаху до плеча. Его облик, неуверенно-интеллигентный, немного успокоил девушку. Этот на инквизитора не тянул.
В церкви были и другие люди самой разной внешности. Должно быть, прихожане. Они держались поодаль. Кто-то стоял у входа, забившись в нишу под многотрубным орга2ном. Кто-то сидел на скамьях, проложив между собой и девушкой полосу отчуждения в несколько пустых рядов. И мужчины, и женщины смотрели на Софию затравленно. От этого было не по себе.
– Не понимаю, о чем мы толкуем! – Монах подошел вплотную к настоятелю, но нарочно говорил громко, переглядываясь с публикой, распаляя себя собственной речью. – А как же ваша последняя проповедь? Как же то, что передают по радио? Вот у нас в руках чародейка – та, кто по воле дьявола и заодно с другими подобными ведьмами плодит чуму в Анерленго. Как тля пожирает лозу, разоряя тучный виноградник, так и эта окаянная девка совершала в нашей епархии достойные проклятия действия, вредящие винограднику Господа Саваофа, то есть Святой Христовой церкви. Преподобный отец! Прикажите клещами вырвать у нее признание, а потом сожжем ее на площади, как и подобает поступать с ведьмами. Уверяю, дым от этого костра рассеет моровые миазмы гораздо быстрее, чем сжигание можжевеловых веток.
София зажала рот, чтобы сдержать подступ то ли крика, то ли рвоты. Не может быть, чтобы это все было сказано про нее. В этот момент она боялась так мучительно, как могут бояться травли и боли только вскормленные молоком создания: всеми мышцами, желудком, кожей. От самого страха было больно. Девушка перевела повлажневшие глаза на священника.
Преподобный отец покачал головой, перебирая четки, посмотрел на Софию и что-то ответил. Он продолжал говорить, но что именно – было не разобрать. Какое-то невнятное бу-бу-бу, будто из-за толстой стены. Девушка слегка повернула голову. Вдруг да расслышит.
– …Разве она не спасла эту девочку? Вы ведь сами там были! – донесся до нее голос священника, и колоссальная волна облегчения чуть не лишила ее сознания.
Похоже, последнее слово за преподобным. Только бы ему хватило твердости перед напором монаха. Должно хватить. Кого попало настоятелем не назначат. Не может быть, чтобы он допустил у себя в приходе такое варварство. Сейчас не Средние века.
София хотела еще раз осмотреться, но с новым поворотом головы опять перестала слышать.
Что-то не в порядке.
Девушка потрогала левое ухо. Больно не было. Но и слышно не было. Она потерла ушную раковину, ожидая вызвать хоть какой-то шорох. Ничего. Щелкнула пальцами возле самого уха. Ничего.
– Эй, эй! Ей надо связать руки! Смотрите, как бы не наколдовала чего!
Исполнять приказ монаха никто не вызвался, но София на всякий случай отползла на край скамьи, вжалась в колонну и замерла. Сердце билось так сильно, что ее слегка закачало. От тугих толчков крови в голову боль полыхнула в ушибленном затылке, и слюна стала странной на вкус, как в тот раз в детстве, когда она подержала во рту латунный ключик от серванта.
Неужели оглохла? Наверное, слишком сильно ударилась головой во время взрыва в тоннеле. Плохо, плохо. Ей скорее надо к врачу. Папа посоветовал бы, что делать, хоть это и не его специализация. Ну почему она не осталась в Вальмонсо?!
Хотелось снова и снова трогать ухо, но лучше было не шевелиться.
И тут ей открылось еще одно неприятное обстоятельство.
На ней не было доспехов. София осталась только в облегающем стеганом комбинезоне, который надевался под эвелин. Ее обокрали, раздели, шарили по ней непрошеными руками. А самое страшное – лишили защиты перед магической чумой. Что, если она заразилась? И ее левосторонняя глухота – это первый симптом? Надо стараться меньше дышать – чтобы не вдохнуть чужих бацилл.
– Она сама призналась, что занимается ворожбой, – настаивал монах. – Это могут подтвердить офицеры Кловис и Лапридис. Они так же подтвердят, что оная особа предлагала другой закоснелой ведьме вступить в сговор, чтобы вдвоем, взаимно обучаясь друг у друга, развернуть свои козни уже не здесь, а в Камелоте. Ослабим сейчас нашу христианскую вахту – и все королевство станет вотчиной Сатаны!
– Но вы также указали, брат, что девушку сопровождал рыцарь Круглого Стола. Будет крайне недальновидно с нашей стороны вмешиваться в дела ордена, отвечающего перед короной.
– Не сочтите за дерзость, преподобный отец. – Стоявший в проходе тучный полицейский кашлянул, поднеся к седым усам кулак.
Этого полицейского София уже видела – еще там, в тоннеле. Что он там бубнит? Она повернулась, наставляя на него здоровое ухо.
– Мы связались с местным отделением РКС… Они говорят, что никого в Анерленго не отсылали… Эй, чего она глядит на меня так косо?!
– Завязать ей глаза!
– Вы в доме божием, сын мой. Здесь ни чума, ни дурной глаз не имеют силы. Продолжайте, инспектор…
– Да я уж все сказал, отче. Да, с нею был рыцарь. Он и удостоверение показывал – правда, стажерское, – и доспехи на нем были как у федералов. Но личность его подтвердить не удалось… Все же пусть бы она перестала эдак зыркать!..
– Неужели ни у кого не найдется чем завязать ей глаза? Диана, дай свой платок!
– Его зовут Джудфри Эрикдейл Леннокс, – не выдержала девушка. – Поговорите с сэром Кентом. Он все объяснит! Вы что, не слышали про Молнию Першанделя? Когда Джуд… Когда сэр Леннокс узнает, что я здесь…
– Не узнает, – впервые обратился к ней монах. – Не узнает, ведьма. Никто не выбрался из огня. Твой сообщник избежал суда человеков, но предстал перед судом высшим. Очистительное пламя испепелило его. Как знать, может, сия страшная кончина предохранила его от другого пламени, неугасимого, в каковое был бы он ввергнут, если б остался у тебя в услужении! Я молюсь о всякой душе. И твоя, быть может, еще не растлена окончательно. Покайся, признай свое заблуждение и укажи нам, в ком еще гнездится грех колдовства.
– Он… его больше нет? – вымолвила София пересохшим ртом.
– Да помилует Господь его душу, – перекрестился монах. – И тебе, окаянная, воздастся смертью – за то, что сотворяла колдовские ритуалы, свойственные ведьмам, чем наихудшим образом извратила свой христианский долг. Но если ты ныне отречешься от сатанинского учения, взяв в свидетели Иисуса Христа и святое Евангелие…
В этот момент где-то на улице громыхнул выстрел. Его расслышала даже София. Люди у входа стали испуганно переглядываться.
Ага! Значит, он все-таки жив! То есть иначе и быть не могло. Не всерьез же они думали, что случайная заварушка на шоссе, пусть даже и со взрывами, остановит того, кто убивает драконов чуть ли не голыми руками! О, сейчас тяжелые двери распахнутся, и это честнóе сборище узнает, что чума была только прелюдией к стихийному бедствию по имени Джуд Леннокс! С затаенным торжеством она следила за побледневшими лицами своих мучителей: да, они тоже поняли, что это им, а не ей, сейчас придется ответить за свои заблуждения. Упоительный момент.
Дверь приотворилась, впустив целый ворох света, в средоточии которого возник темный силуэт. София сразу признала обтекаемые контуры эвелина, близнеца похищенных у нее доспехов, и радостно вскинула руку. Она бы и окликнула Джуда, но что-то в поведении прихожан ее смутило. Ей казалось, люди должны бы живее реагировать на неотвратимое возмездие.
Эвелин приблизился. Это был не Джуд. Это был один из местных, облаченный в ее собственные доспехи, которых она лишилась, пока была в беспамятстве. Неужели ее касался этот смуглый от грязи мужлан с обветренным большеротым лицом? Неужели ее раздевал вот этот?
– Доспехи и впрямь дивные, – доложил новопришедший. – Стреляешь по ним в упор, и гляньте, святой отец: ни царапины!
– Эх, Илок, – отвечал священник, – ты такой же беспутный, как твой отец. За пальбу во дворе сего дома Господня налагаю на тебя епитимью. До Дня Всех Святых будешь стоять во время богослужений перед дверями церкви. И во весь этот срок соблюдай строжайший пост. Не ропщи, но исполняй это с радостью. Ступай.
Однако беспутный во втором поколении Илок не сдвинулся с места. Глаза его страшно выпучились, будто пост для него был хуже смерти. Лицо стало приобретать такой же цвет, какой бывает у молодого кларета – с фиолетовым отливом. Толстогубый рот то открывался, то закрывался, а руками несчастный схватился за горло. Все это очень походило на то, как если бы он сам себя душил, разве что удушение не прекращалось даже тогда, когда он отнимал руки.
На задних рядах всхлипнули и стали пробираться, запинаясь о чужие ноги, к упавшему телу. Несколько мужчин удержали причитающую женщину. Люди высыпали в проход между рядами скамей.
– Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas… – взвыл монах.
Творилось непонятное, и страх с новой силой скрутил девушке внутренности. Впрочем, разум ее оставался отчаянно ясен: как только человек в доспехах испустит последний вздох, ее участь будет скреплена. По толпе уже прокатывались вспышки истерики, сопровождаемые возгласом «Стрига, стрига!». Это они про нее. Какое-то диалектное словечко, которым тут называют ведьм.
София бросилась к умирающему, перехватила беспорядочно молотившую руку и, завладев контрольной панелью на левом наруче, вывела на ней знак, заученный по настоянию Джуда.
Ее грубо оттолкнули – несомненно, чтобы обезопасить если не тело Илока, то хотя бы его дух, готовящийся к встрече с Создателем. Но она успела сделать, что собиралась.