— Просить помилования у короля! — с удивлением сказал Креки. — Зачем?
— Затем, чтобы не умереть на эшафоте.
— Разве вы совершили какое-нибудь преступление? — смеясь, спросил Ришелье.
— Дай-то Бог, герцог! Тогда бы, по крайней мере, случившееся со мной было бы правосудием. Но я невиновен.
— Невиновны в чем?
— В преступлении.
— В каком?
— Не спрашивайте!
— До каких пор, аббат, ты будешь разыгрывать нас? — закричал Таванн.
— Увы и ах! Зачем ты говоришь так, Таванн? — продолжал аббат. — Ах! Как бы мне хотелось, чтобы это был розыгрыш! Но нет! Жестокая судьба, слепой рок вздумали меня, невинного, убить страданием! Ах, пожалейте обо мне хорошенько, все окружающие меня!
Аббат, умилительно сложив руки, принял самый жалобный вид.
— Говорите же, аббат! — с нетерпением закричал Тремуйль.
— Да, объяснитесь, — сказал Ришелье.
— Он должен говорить, — прибавил Креки.
— Или его придется подвергнуть пытке! — сказал Морпа. — Мы заставим его выпить все шампанское, находящееся в замке.
— Браво! — воскликнуло несколько голосов.
— А если этого будет мало, — прибавил Ришелье, — мы пошлем в Этиоль и в павильон Бурре.
— Милосердный Боже! — вскричал аббат, сложив руки. — И я осужден буду выпить все это не останавливаясь?!
— Если ты не сможешь выпить все это шампанское, тебя потопят в нем!
— Великий Боже! Если я принужден все это выпить, — продолжал аббат плачущим голосом, — я перенесу пытку так безропотно, что, может быть, это придаст мне сил!
— Прежде чем мучиться, аббат, лучше скажите нам, что случилось, откуда вы?
— Из Парижа.
— Что вы делали в Париже?
— Что я там делал? — отвечал аббат задыхающимся голосом. — Вот в этом и состоит весь ужас!
— Что же это?
Все окружили аббата. Он силился что-то сказать.
— Это… Это…
В эту минуту толстый привратник, остававшийся все это время бесстрастным и вроде бы не слушавший того, что происходило в гостиной, вдруг отворил дверь в спальню короля, и разговор прервался словно при ударе грома.
— Проходите, господа, проходите! — громко возгласил привратник.
В Зеркальной гостиной воцарилось глубокое молчание.
XII. УТРО КОРОЛЯ
Два пажа — прелестные четырнадцатилетние дети в королевских мундирах с гербом Франции, вышитом на правом плече, — стояли по обе стороны двери, подбоченясь, вздернув носы кверху, с дерзкими и насмешливыми физиономиями.
Камер-юнкер в великолепном костюме подошел к порогу двери и поклонился придворным. Это был герцог д’Айян, дежурный камер-юнкер.
Все бывшие в Зеркальной гостиной медленно пошли в иерархическом порядке: старшие званием — впереди. Все вошли в комнату без малейшего шума и не говоря ни слова.
Королевская спальня в Шуази была высокая, просторная и великолепно меблированная, как все комнаты в ту эпоху, когда вкус к хорошей мебели был в полном расцвете. Спальня была обита белым и коричневым штофом с золотой бахромой. Из такой же материи были балдахин и покрывало на кровати, отгороженной балюстрадой из позолоченного дерева. На концах этой балюстрады стояли два пажа; еще два стояли напротив кровати, в амбразуре окна. С двумя пажами, стоявшими у двери, их было шестеро, как и положено для спальни короля. Начальником этих пажей был дежурный камер-юнкер.
В головах кровати справа стоял главный камердинер. В этот день дежурил Бине. Впрочем, он был дежурным почти каждый день, потому что король не мог обойтись без него, и трое других камердинеров даром получали жалование. Восемь простых камердинеров стояли в спальне, ожидая приказаний Бине.
О другой стороны кровати стояли Пейрони — хирург короля и Кене — доктор, которые должны были всегда присутствовать при вставании короля.
За балюстрадой стояли еще цирюльник, два лакея и два гардеробмейстера.
Король встал, и два пажа подали ему туфли. Он отвечал на низкий поклон придворных любезным наклоном головы. Глубокая тишина царила в комнате. По законам этикета никто не должен был заговаривать с королем. Людовик XV имел привычку, очень удобную, впрочем, для придворных, каждое утро произносить одну и ту же фразу, обращаясь то к одному, то к другому из придворных. Эта фраза была следующая:
— Ну, что ж! Сегодня вы расскажете мне что-нибудь новое и забавное?
В это утро король обратился со своим обыкновенным вопросом к маркизу де Креки.
— Государь, — сказал маркиз, — не мне надлежит отвечать вашему величеству; вот аббат де Берни приехал из Парижа и уверяет, что с ним случилось самое странное, самое удивительное, самое горестное, самое неприятное происшествие…
— Поскорее! Пусть он нам расскажет, — перебил король.
Придворные расступились, дав место аббату, который стоял смиренно в стороне, в глубине комнаты.
— Ну, что ж! Сегодня что вы мне расскажете нового и забавного, аббат? — продолжал король.
— Государь! — сказал Берни. — Самое удивительное и самое неприятное происшествие…
— Государь, — перебил Ришелье, улыбаясь, — сжальтесь над плачевной физиономией этого аббата. Он сам признается, что заслужил эшафот!
— Эшафот! — повторил король.
— Да, государь.
— Каким образом?
Берни поднял руки к небу, потом подбежал к королю и бросился к его ногам.
— Государь! — завопил он. — Помилуйте меня!
— Помиловать! — повторил король, не зная, серьезно ли говорит Берни или позволяет себе одну из тех шуток, какие допускались в Шуази.
— Да, государь, помилуйте!
— Кого?
— Меня!
— Но что вы сделали, аббат? Верно, поссорились с вашим епископом?
— Ах, государь! Если бы только это!
— Как — только это?..
— Государь! Речь идет не о том, что я сделал, а о том, что случилось со мной!
— Встаньте, аббат!
Берни повиновался.
— Простите меня, ваше величество!
— Но что такое случилось?
— Ах, государь! Со мной случилось нечто ужасное. Моя жизнь в руках вашего величества!
— Еще раз объяснитесь, аббат, я слушаю.
— Государь! Это целая история. Вчера, во время прогулки вашего величества по лесу, я остался в замке…
— Чтобы не предаваться светской жизни, аббат?
— Да, государь; и для того, чтобы заняться приготовлением того вкусного блюда, которое я имел честь готовить с вашим величеством.
Людовик XV в Шуази и Трианоне часто имел привычку сам своими руками готовить кушанья.
— Я был погружен в гастрономические размышления, — продолжал аббат, — когда курьер принес мне письмо от моего дяди, аббата де Ронье, каноника и декана благородного Брюссельского капитула в Брабанте. Дядя писал мне, что он едет в Париж и просил встретить его у Сен-Мартенской заставы. Хотя этот дядя, чрезвычайно богатый, никогда не был щедр к своему бедному племяннику, я счел долгом поехать к нему на встречу…
— Я с удовольствием вижу, что до сих пор в вашей истории нет ничего страшного, — сказал король.
— Увы, государь! Я еще не закончил.
— Продолжайте!
— Я поехал в Париж и остановился в гостинице, напротив заставы. Время проходит — дядя не приезжает. Наступила ночь, а его все нет. Я расспрашиваю в гостинице — никто не видал, чтобы в Париж въехал каноник в карете. Я подумал тогда, что дядю что-нибудь задержало в дороге, и что он приедет на другой день…
— Благоразумное рассуждение, — сказал Людовик XV, подставляя голову подошедшему парикмахеру.
На короле был большой пеньюар, весь обшитый кружевами. Парикмахер подал королю бумажный сверток, вроде маски, для предохранения от пудры.
— А что ваша дочь, Даже? — спросил Людовик XV.
— Ей лучше, гораздо лучше! — отвечал знаменитый парикмахер.
— Кене мне говорил. Скажите ей, что я принимаю в ной большое участие, Даже. Когда она будет в состоянии ездить в экипаже, пусть она съездит к королеве и к принцессам.
— Ах, государь! — сказал парикмахер с волнением. — Наверное, вашему величеству угодно, чтобы Сабина выздоровела еще скорее.
XIII. ПРИКЛЮЧЕНИЕ
Людовик XV, предоставив себя стараниям знаменитого парикмахера, обратился к аббату де Берни:
— Продолжайте, аббат, я слушаю.
— Убежденный, что дядя мой, каноник, приедет в Париж на другой день, — продолжал аббат, — я решил возвратиться домой. Мой камердинер доложил мне, что какой-то человек уже два раза спрашивал меня, но назвать себя не захотел. Я тотчас подумал, что его прислал мой дядя. Но я ошибался. Этот человек появился опять, смиренно поклонился мне и объявил шепотом и с большими предосторожностями, что он желает говорить со мной наедине.
— Это очень интересно, — прошептал король.
— Я повел его в свою комнату. Как только мы остались одни, он вынул из кармана запечатанный конверт и подал его мне со словами: «От начальника полиции». Я имею честь близко знать мсье Фейдо де Морвиля, — продолжал аббат, — и очень его люблю; но какую бы привязанность мы ни чувствовали к начальнику полиции, страшно неприятно слышать его имя, произнесенное третьим лицом, в особенности, если говорящий такой зловещей наружности, — невольно бросает в дрожь, хотя нет причины бояться. Я взял письмо, распечатал его, прочел и вскрикнул от удивления.
— Что было в этом письме? — спросил король.
— Это было предложение сейчас же отправиться в особняк полиции по важному делу. Внизу меня ждала карета, и я поехал. Я нашел мсье Фейдо де Морвиля в самом веселом расположении духа. Он мне рассказал, что осуществил очень трудный и очень важный арест. Я посмотрел на него с удивлением, не понимая, зачем он прислал за мной. Он улыбнулся, угадав, что происходит во мне. «Вы мне нужны», — сказал он. «Для чего?» — поинтересовался я с некоторым беспокойством, потому что никогда не любил вмешиваться в таинственные приключения полиции, на что он отвечал, что это связано с тем арестом, о котором он мне говорил. Сказанное им вызвало во мне еще большее опасение, так как было непонятно, причем здесь я. В ответ на мой недоуменный вопрос я услышал: «Тот, кого я арестовал на Пантенской дороге при въезде в Париж, выдает себя за вашего родственника».