ошадьми, с кучером в напудренном парике. Лакей, соскочив на землю, открыл дверцу, опустил подножку и посторонился. Показалась маленькая ножка, затем — хорошенькая головка, и грациозная женщина, очень кокетливо одетая, промелькнула, как быстрая тень, из кареты в переднюю. Слева была комната швейцара. Увидев молодую женщину, цербер низко поклонился.
— Мне нет ничего? — спросила хорошенькая дама.
— Ничего, — ответил швейцар.
Она быстро прошла по коридору, в глубине которого виднелась лестница, плохо освещенная дымным фонарем. В то время Кенке, знаменитый изобретатель ламп, которым он дал свое имя, еще не был известен свету. Молодая женщина проворно взбежала по лестнице, отворила дверь, но на пороге споткнулась.
— Право, так темно, что можно сломать себе шею! — сказала она.
— Шею-то еще бы ничего, — ответил веселый голос, — но не ногу. Шея нужна только певицам, а нога — достояние исключительно танцовщиц.
— Я опоздала, Дюпре?
— Как всегда, милая Камарго.
— Меня ждут, чтобы начать?
— Да. Все уже на сцене.
— А Сале?
— Она только что приехала и сейчас в своей уборной.
— Я иду в свою и скоро буду на сцене.
— Так я могу велеть начинать?
— Да-да! Я вас не задержу.
Камарго исчезла в коридоре. Дюпре пошел на сцену.
Дюпре, бывший танцовщик, пользовавшийся в свое время большой популярностью, стал балетмейстером, капельмейстером и танцмейстером Королевской Академии. Он был учителем Камарго.
Он взял свою маленькую скрипку, лежавшую на бархатной скамейке, и вышел на сцену. Сцена была освещена не лучше коридоров. Сальные свечи (восковые зажигали только вечером) в железных подсвечниках, стояли там и сям на сцене, бросая красноватый свет. Восемь музыкантов сидели в оркестре. На сцене прохаживались три молодых женщины в костюмах, надеваемых на репетицию: шелковых панталонах, в юбках и корсажах из белого пике. Это были Аллар, Сови, Лемоан. Перед сценой мужчина делал пируэты. Это был Новерр, знаменитый танцовщик, ученик Дюпре, дебюты которого в 1743 году в Фонтенбло имели блистательный успех. Он первый осмелился танцевать с открытым лицом — до тех пор танцовщики носили маски. Справа другой танцовщик, Гардель, также выполнял различные па. Участники кордебалета расположились в глубине сцены.
— Начнем, дети мои! — сказал Дюпре, выходя на сцену. — По местам.
II. РЕПЕТИЦИЯ
— Ну, Аллар, пока не придут Камарго и Сале, повторите это па.
— Отсюда надо начать, мсье Дюпре?
— Да, моя красавица.
Аллар, прелестная восемнадцатилетняя девушка с белокурыми волосами, голубыми глазами, гибким станом и удивительно стройными ногами, стала в третью позицию.
— Пятую! — велел Дюпре. — Скрестите ноги совсем… Чтобы носок левой ноги вплотную соприкасался с пяткой правой ноги… Неплохо! Неплохо!.. Опустите руки… Так!.. Наклоните голову вправо… держитесь естественно…
Аллар в точности выполнила требуемое. В этой позе она казалась нимфой, готовой улететь. Дюпре оглядел ее с видом тонкого знатока и одобрительно кивнул головой.
За кулисами послышался свежий голос, напевавший модный куплет.
— А! Это Сале, — сказал Новерр, сделав пируэт и закончив его низким поклоном.
Сале в костюме танцовщицы вышла на сцену.
— Где же Камарго? — спросила она, осматриваясь вокруг.
— Вот она, — ответил Дюпре, указывая на белую тень, появившуюся в глубине сцены.
— Первыми словами Камарго после приезда в Оперу были: «Где Сале?», точно так же первыми словами Сале на сцене были: «Где Камарго?» Эти два вопроса очень верно характеризовали ситуацию. Восхищаясь дарованием друг друга, Камарго и Сале не могли не чувствовать друг к другу самой сильной зависти. Каждая добилась определенных успехов, имела своих поклонников, свой собственный почерк в танце.
Танцовщики и кордебалет окружили обеих прима-балерин. Камарго и Сале обнялись с очаровательным дружелюбием.
— Милая моя, — сказала Камарго, — вы знаете, что мы будем танцевать этот балет в Фонтенбло на будущей неделе?
— Да, — ответила Сале, — герцог Ришелье говорил мне вчера. Король едет на войну и до отъезда хочет посмотреть, как мы танцуем.
— Не он, а маркиза…
— Какая маркиза? — спросил Дюпре.
— Новая, — смеясь, ответила Камарго, — маркиза де Помпадур.
— Помпадур! — повторил Дюпре. — Я не знаю этого имени. О ком это вы говорите?
— Спросите у Аллар. Турншер дал ей подробные сведения…
— Это?..
— Мадам Норман д’Этиоль, сделанная маркизой де Помпадур и официально объявленная фавориткой. У нее свои апартаменты в Версале, и недавно она была представлена ко двору с титулом маркизы де Помпадур.
— Мать ее просто умерла от радости, — прибавила Сале.
— Да. Мадам Пуассон была больна. Когда ей сказали, что дочь ее объявлена любовницей короля, она воскликнула: «Милая Антуанетта! Я говорила, что она будет королевой! Мне нечего больше желать!» — и умерла.
— Это правда, д’Этиоль достигла прекрасного положения.
— Ах, да! — согласились со вздохом остальные танцовщицы.
— Но у нее есть уже враги.
— Естественно, начиная с Морпа, который сочинил очень смешную эпитафию на смерть ее матери. Эта эпитафия стоила Морпа поста морского министра, которого он лишился.
— Милостивые государыни, — сказал Дюпре, — все это прекрасно, но время проходит, а репетиция стоит. Ну, дети, по местам!
Музыканты стали перед своими пюпитрами, кордебалет отодвинулся в глубь сцены.
— Когда поднимается занавес, — сказала Сале, — я лежу на этой дерновой скамье…
— Да, — подтвердил Дюпре.
— Но в вашем дерне есть гвозди, — возмутилась Сале, — они разорвали мне юбку.
— Ее зашьют… По местам! По местам!
Сале томно растянулась на дерновой скамье, стараясь не попасть на гвозди.
— Я вхожу с левой стороны, — сказал Новерр.
— Да. Ты — пастух, входишь и сначала не видишь спящую пастушку… Ты задумчив, печален, уныл. Руки твои повисли, голова опущена — это изображает горе… Вдруг ты замечаешь ее — выражение удивления… Ты смотришь на нее — выражение восторга… Любовь пронзает тебе сердце… И тут ты видишь другую пастушку, которая подходит с противоположной стороны. Входите, Камарго!.. Ты и ее также находишь прелестной, ты в восторге. Твоя пантомима должна понятно объяснять, что ты чувствуешь… Ты понимаешь? Этот пастух, находящийся между двумя такими хорошенькими, такими привлекательными женщинами… которую полюбить? Ситуация бесподобная! Камарго входит и не видит тебя… она смотрит на зеленые листья на деревьях…
— Снимите гарь со свечки! — закричал Новерр. — Мне сажа падает на голову!
— Ты находишь их прелестными — не забывай этого!
— Мне стоит только взглянуть на этих дам, чтобы вспомнить это, — сказал Новерр, отирая голову, на которую действительно упала сажа со свечи.
— Итак, ты колеблешься, — продолжал Дюпре. — Когда ты чувствуешь влечение к одной, ты должен сделать глиссад, потом пируэт, выражающий влечение к другой. Вы поняли? Теперь начнем.
— А я разве не вхожу? — спросила Аллар.
— Входите. Вы богиня Фортуна. Вы наклоняете весы до тех пор, пока Амур не войдет с противоположной стороны.
— Амур — это я! — сказал Гардель. — У меня будут великолепные крылья.
— А у Аллар — бесподобные бриллианты.
— Пусть она напишет Рыцарю Курятника, чтобы он возвратил ей ее бриллианты! — предложил Новерр, смеясь.
— Напрасно мы не спросили их у него, когда он принес нам розы…
— Действительно, — сказала Сале. — Ведь это было у вас!
— Да, в ту ночь, когда бедная Сабина, дочь Даже, была ранена почти под самыми моими окнами!
— Вы помните?
— Помню ли! Я, кажется, вижу еще бедняжку, всю в крови.
— Кстати, о Даже, — сообщил Новерр. — Вы знаете, его семейство прямо преследуют несчастья. После случая с дочерью, которую чуть не убили, и которая только что выздоровела, вдруг исчезла невеста его сына — думают, что она убита.
— Вы знаете эту молодую девушку, Новерр? — спросила Камарго.
— Я ее знал лучше Новерра, — отозвался Дюпре, — ведь я был ее учителем танцев.
— Вы учили ее танцевать?
— Когда учил Сабину. Мой старый друг Даже просил меня давать уроки его дочери, а так как Нисетта никогда не расставалась с ней, я давал уроки обеим. Тогда-то Новерр, часто со мной ездивший туда, увидел этих девиц и подружился с Роланом, сыном Даже.
— Вы знаете подробности об исчезновении и смерти этой девушки?
— Да, но я расскажу их после репетиции.
— Нет, нет, сейчас!
— После!
— О! Когда я растревожена, озабочена, я не могу танцевать, — закапризничала Камарго.
— И я тоже, — поддержала ее Сале.
— Рассказывайте скорее, Дюпре! — воскликнула Аллар.
— Рассказ будет недолгим, — начал Дюпре, — притом, если я забуду что-то, Новерр поможет мне. В ночь большого маскарада в ратуше, на котором присутствовал король…
— Я была одета гречанкой, — перебила Камарго.
— А я — китаянкой! — прибавила Сале.
— Ну так вот, в ту ночь Нисетта и Сабина возвращались со своими братьями, Роланом и Жильбером домой. Но когда они доехали до пересечения улиц Сен-Дени и Ломбардской, им вдруг пришлось остановиться из-за потешного огня. Люди, которые развлекались, перепрыгивая через него, не захотели их пропустить. Ролан и Жильбер вышли из кареты, чтобы расчистить путь, а лошади понесли, закусив удила.
— А девушки остались в карете одни? — спросила Аллар.
— Да. В каком направлении уехала карета — так и не смогли узнать. Ролан и Жильбер целую ночь разыскивали ее — и не нашли. Утром Сабина вернулась к отцу. Она была бледна и едва держалась на ногах. Одежда ее была запачкана и изорвана…
— Бедняжка! — воскликнули в один голос Камарго и Сале.
— Она рассказала, что от быстрого бега лошадей у нее закружилась голова. Она успела открыть дверцу и выскочила из фиакра. Упав, она потеряла сознание… Опомнившись, Сабина собрала все свои физические и моральные силы и вернулась домой. Она думала, что кучер сумел наконец остановить лошадей, и что Нисетта тоже вернулась, но та не возвращалась.