— Его уже здесь нет, — ответил его товарищ, улыбаясь.
Между Турне и Фонтенуа, расположенными на правом берегу Шельды, и Сизуаном, стоящим на левом ее берегу, по прямой линии расстояние небольшое, но в те времена дороги между ними не существовало. Еще и сейчас добраться в Сизуан из Турне можно только через Лилль и Орши. Сообщники дошли до Комфена — маленькой деревушки, находящейся близ Сизуана. Между этим городом и Комфеном есть прелестный ручеек с прозрачной, мелодично журчащей водой, который окаймлен двойным рядом ив, образующих аллеи справа и слева ручья. Ивы были великолепные, но между ними была одна просто необыкновенная — столетняя, со стволом по крайней мере метров пяти в обхвате. В двухстах шагах от ручейка, на левой оконечности луга, возвышался замок во фламандском стиле. Князь и его товарищ подошли к ручейку, остановились недалеко от старой ивы и внимательно осмотрелись вокруг. Убедившись, что за ними никто не подсматривает, они приблизились к дереву. Впрочем, темнота была такая, особенно в этом месте, что было практически невозможно различить что бы то ни было в трех шагах.
— Влезай! — сказал спутник князю.
Князь ухватился было за ветку дерева, но тут же обернулся.
— Каким именем называть тебя сегодня? — спросил он шепотом.
— Сомбой! — ответил тот.
Князь легко полез по толстому стволу, цепляясь за ветви. Добравшись до середины дерева, он наклонился, сунул руку под одну из нижних ветвей и поискал что-то ощупью. Вслед за этим часть ствола медленно отодвинулась — показалось глубокое отверстие. Внутри ствол был пустой, как это часто бывает в ивах, но снаружи это было совершенно незаметно. Князь сел на краю дупла, опустив ноги внутрь, потом скользнул вниз и исчез. Тот, кто велел называть себя Сомбоем, последовал за ним.
Тогда приподнявшийся кусок ствола медленно опустился, и тайного прохода как не бывало.
XX. СОМБОЙ
Ворота парка небольшого замка, крыша которого высилась над деревьями в конце луга, отворились, и на дорогу выехала карета, запряженная двумя сильными лошадьми, направляясь к первой станции по дороге от Сизуана в Сент-Аман.
— Мы приедем!
— Ты начинаешь верить? — спросил Сомбой, улыбаясь.
— Я верю всему, в чем уверяешь ты, потому что ты способен на все.
— Даже заставить тебя жить в Париже с Нисеттой, тогда как я буду с Сабиной?
— Этому труднее поверить, но…
— Дорогой Мурени, — перебил Сомбой, переменив тон и откинувшись в угол кареты, чтобы взглянуть прямо на князя, — дорогой Мурени, пора, кажется, поговорить серьезно. Нам предстоит большое дело, и остался целый час, чтобы принять окончательное решение. В разговоре между собой нам ни к чему пустые фразы, не правда ли? Мы знаем друг друга, и оба питаем к человеческому роду, к нашим ближним, как говорят философы, самое ничтожное уважение и самое глубокое равнодушие. Стало быть, мы можем говорить откровенно.
— Даже очень откровенно.
— Мурени, сколько лет продолжаются наши отношения?
— Кажется, более двадцати. 30 января 1725 года я имел счастье и радость доказать тебе мою искреннюю привязанность и всю мою преданность. Ты спас мне жизнь, я хотел заплатить мой долг.
— Да, я спас тебе жизнь, — ответил Сомбой, кивая головой. — Я был пьян в ту ночь и встретил тебя с веревкой на шее в окружении полицейских. Я спас тебе жизнь, но я обязан тебе моим состоянием.
— Да, это правда.
— Как тебя звали в то время?
— Жако, — ответил Мурени, опустив глаза и вздыхая.
— Чем ты занимался?
— Не очень прибыльным ремеслом: я был барабанщиком, флейтистом и глашатаем врача, лечившего все болезни и рыскающего по городам и деревням в поисках клиентов, водрузив султаны из перьев на головах своих лошадей, а заодно и на моей…
— Ты родился не для этого ремесла?
— Сказать по правде, не знаю. Как я родился, где и для чего… Тот, кто даст мне сведения на этот счет, сообщит мне нечто новенькое. Врач нашел меня в грязном овраге. Он подумал, что я могу быть ему полезным, поднял меня, и я с грязи перешел на солому в его телеге.
— И долго ты оставался у этого человека?
— Пять лет. Я столько слышал от него о методах лечения, что, наконец, поверил, что и я это могу. Однажды, 30 января 1725 года, после пьянки, я сказал, что до того уверен в моем искусстве, что убью себя и потом воскресну. Надо мной посмеялись, и я проглотил яд. Меня бросили в невменяемом состоянии, полицейские арестовали меня и увели, но ты освободил меня и спас, дав сильное противоядие. С этого времени началась наша дружба.
— У тебя хорошая память, и если я спас тебе жизнь, то и ты оказал мне такую же услугу 30 января 1730 года.
— Да, я знал все и пошел к тому месту, где тебя похоронили. И… мне удалось лучше, чем я смел и надеяться… Каким это образом могли тебя похоронить, не удостоверившись, что ты умер?
— Решили, что это так…
— Но ты никогда не объяснял мне подробно…
— Я объясню тебе после, когда придет время. Ты спас меня от смерти, а я спас тебя от низкого звания, на которое ты был осужден судьбой. Я увез тебя в Венгрию, дал тебе образование, а когда князь Мурени умер, оставив мне свое состояние, я дал тебе его имя.
— Я знаю, чем я обязан тебе, Сомбой.
— И ты мне предан?
— Душой и телом.
— И я предан тебе так же.
Князь вздохнул и сказал:
— Приятно чувствовать безграничное доверие к сильному и могущественному человеку, знать, что можно все сделать для него, и что он все сделает для тебя.
Он пожал руку Сомбою.
— Но все это не объясняет мне, каким образом мы сможем жить в Париже, — прибавил он.
— Ты не понимаешь? Сейчас поймешь. Для того, чтобы жить в Париже, нам нужны спокойствие и могущество. Для этого Рыцарь Курятника должен погибнуть, а я — унаследовать его власть.
— Что? — спросил князь, вздрогнув.
— Ты находишь эту мысль плохой?
— Напротив, превосходной! Но как привести ее в исполнение?
— Узнаешь.
Произнося эти слова, Сомбой наклонился к дверце, чтобы рассмотреть дорогу. Лошади скакали все так же быстро.
— Через двадцать минут мы будем в Сент-Амане, — прибавил Сомбой.
— Что я буду там делать? — спросил князь.
— Ты узнаешь. Но прежде всего запомни мои слова: Нисетта, Сабина, секреты Рыцаря Курятника и смерть Жильбера — вот цель! Если ты мне поможешь, мы добьемся успеха.
— Но что мы будем делать в Сент-Амане?
— Я тебе скажу.
XXI. ВЕЧЕР ВОСЕМНАДЦАТОГО
В колонском кабачке, известном обилием пива и превосходного вина, веселились Фанфан-Тюльпан и его друзья. Весь лагерь был в суматохе — готовились к завтрашнему сражению. В ожидании первого грома пушек все лица светились какой-то радостью. Но самое веселое лицо было у Фанфан-Тюльпана, сержанта лейб-гвардейцев. Сидя вместе с Красавчиком и другими солдатами за деревянным столом, на котором красовались полные стаканы и пустые бутылки, со стаканом в одной руке и трубкой в другой, он пел, говорил и отвечал со своим обыкновенным, увлечением. Все чокались стаканами и говорили наперебой, перебивая друг друга.
— Ты совершил славное путешествие, Фанфан, — сказал солдат по имени Гренад.
— Я прогулялся в позолоченной карете, — отвечал сержант, — как сам король, когда он разъезжает по Парижу.
— А дочь Даже?
— Мадемуазель Сабина? Она доехала благополучно.
— И вас не подстерегала никакая опасность на дороге?
— Нет.
— А где она теперь?
— В доме короля, ни больше ни меньше.
— И все-таки, неужели у тебя не было ни с кем столкновения, сержант?
— Чуть было не подрался с одним усатым болваном.
— Что же он тебе сделал?
— Загляделся на прелестную Сабину, так что меня взорвало.
— Ого! Неужели ты успел влюбиться в Сабину?
— Нет, но когда я провожаю красавицу, больную или здоровую, я терпеть не могу, чтобы на нее смотрели. Когда мы приехали в Сент-Аман, он слонялся около дверей, а когда ее несли в позолоченную карету, он постоянно на нее смотрел. После этого он ехал верхом за каретой до Рюмбри, потом исчез, потом опять появился в Бургели. В первый раз я совсем на него не смотрел, во второй взглянул прямо в лицо, в третий раз посмотрел искоса, а в четвертый сказал ему: «У тебя усы похожи на змеиный хвост, а я дураков не люблю». Вот тебе и все!
— Что же он тогда сделал?
— Посмотрел мне искоса в лицо, а потом уехал прочь.
— И ты его больше не видел?
— Нет. Но где же Нанона? — прибавил Фанфан, осматриваясь вокруг.
— Ее не видели после того, как ты возвратился. Красавчик, где она?
— Она у той девочки, которую ты привез, Фанфан, — пояснил Красавчик.
В эту минуту раздалось пение петуха. Фанфан-Тюльпан поднял полный стакан.
— За ваше здоровье, друзья! — сказал он. — И прощайте.
— Ты нас оставляешь? — спросил Гренад.
— Да, я иду к обозам.
— У тебя, наверное, есть там какая-нибудь красотка?
— Может быть, потому-то я и иду туда один.
Сержант, повернувшись на каблуках, направился к площади. Там собралась большая оживленная толпа: знали, что король поедет верхом, и толпились там, где он должен был проезжать. Фанфар втерся в рады и проскользнул мимо человека, стоявшего спиной к улице на пороге одного дома и одетого в черное с ног до головы. Человек этот вошел в дом, и Фанфан, не колеблясь, пошел за ним. Возле лестницы, в темном месте, человек в черном обернулся — он был в маске.
— Тот, которого ты видел в последний раз в Бургели… — начал он.
— За ним гонятся все мои курицы, — сразу ответил Фанфан.
— Сведения тебе будут передаваться?
— Каждый час.
— Ты не будешь занят ничем другим?
— Конечно, нет.
— Ты помнишь последние приказания начальника?
— Да: умереть или успеть за двадцать четыре часа. Ну, будет то или другое — вот и все!
Человек в маске подал знак. Фанфан повернулся и вышел на улицу. «Завтра начальник скажет мне спасибо, или я умру, — подумал он, — во всяком случае, я отдам свой долг».