Сорвав плащ и маску, Рыцарь явился во всем своем свирепом могуществе.
— Вы понимаете, — продолжал он, — что у вас не остается другого выхода, как сделать то, чего я хочу. Впрочем, это покажется вам забавным, граф! Вы стреляете, как в кроликов, в бедных людей, работающих на расстоянии ружейного выстрела от вас, но вам еще не приходилось вешать. Это доставит вам удовольствие.
— Кукареку! — прозвучал пронзительный петушиный крик.
Двери отворились, и в комнату вошли семь человек. У всех в петлице или на шляпе были перья различного цвета. Они схватили Монжуа и Шароле.
— На виселицу! — приказал Рыцарь Курятника.
Если бы в эту ночь кому-нибудь пришлось находиться в одном из залов здания уголовного суда в Бове, он, посмотрев на площадь, увидел бы странное и ужасное зрелище. На площади виднелся позорный столб и огромная виселица. Ровно в полночь группа людей молча окружила виселицу. Потом по ступеням длинной лестницы медленно поднялась тень. Среди глубокой тишины с верха лестницы на эшафот упала веревка. Люди, стоявшие группой на эшафоте, вдруг раздвинулись, и показался человек, качавшийся на веревке, затянутой на его шее. Другой был привязан за руки к ногам первого. Веревки ослабли, он, высвободившись, тяжело упал, и повешенный медленно завертелся на веревке. Прошло четверть часа, а все стоявшие под виселицей и на эшафоте не сделали ни одного движения. Потом раздалось тихое пение петуха, и все сразу разошлись.
Под виселицей остался один человек. Он поднял голову, протянул правую руку к небу, а левую прижал к сердцу.
— Отец мой! — произнес он. — Твой сын сдержал клятву: ты отомщен.
III. УЛИЦА ВЕРБОА
Пробило половину первого ночи, и лодка опять пересекла Авелон в противоположном направлении.
Два человека выпрыгнули на берег, затем из лодки вышел граф де Шароле, руки которого были уже свободны, и вместе с ним — Рыцарь Курятника. У Рыцаря лицо было открыто. За ним последовал человек в маске. Это был В. Еще двое следовали за ним. Покинув лодку, все пошли вдоль берега. Как только они дошли до мостовой улицы, ворота большого дома отворились, и оттуда выехала карета, запряженная шестеркой лошадей. Отворив дверцу, В. сел первым, за ним последовал Шароле, затем — Рыцарь. Остальные отправились верхом. Карета поехала по дороге в сторону Парижа.
Обратно ехали так же быстро, как и в Бове: выехали в половине первого, а в три часа утра впереди уже виднелись монмартрские мельницы с белеющими в ночной темноте крыльями. Карета въехала в Париж через Сен-Мартенские ворота и остановилась у стены аббатства Сен-Мартен. Рыцарь, В. и Шароле покинули карету и, в сопровождении четырех спешившихся всадников, повернули направо и вышли на улицу Вербоа. Рыцарь шел первым, за ним бок о бок — В. и Шароле. Они остановились перед двухэтажным домиком, где 30 января мы видели трех человек — А., Б., и В. Рыцарь отворил дверь, вошел, впустил Шароле и В. Схватив графа за руку, он быстро потащил его, не говоря ни слова, по темным комнатам дома. Наконец они оказались на крыльце в сад. 30 января шел снег, погода была холодная, деревья голы, сад пуст и печален. В эту августовскую ночь сад был великолепен, свеж, зелен, тенист. Рыцарь, по-прежнему держа графа за руку, принудил его спуститься в сад. В. следовал за ними. Они прошли густыми аллеями к центру сада, где высилось абрикосовое дерево, давно уже засохшее. Ничего не могло быть печальнее этой части сада, походившей на кладбище. Рыцарь, Шароле и В. подошли к абрикосовому дереву. Под ним неподвижно лежал высокий человек со связанными руками. Рыцарь повернулся к Шароле и сказал:
— Мы в том самом доме, где в ночь на 30 января 1725 года убили мою мать. Это вы велели арестовать Морлиера, который мог бы помешать этому убийству, это вы предложили прогулку по льду в Версале, чтобы освободить дом, это вы, наконец, все приготовили для преступления; а вот тот, кто совершил его, вот злодей, удавивший мою мать!.. Он тоже умрет, как тот, которого повесили, и убьете его вы, как и того. Вы были орудием, помогавшим убивать невинных, вы будете орудием, которое поразит виновных. Удави этого, как ты повесил того!
Схватив графа, он толкнул его к князю, лежавшему без движения под абрикосовым деревом.
IV. ИСПОВЕДЬ
Шесть часов пробило на парижском соборе, одна из дверей которого была открыта. В это утро, когда весь Париж все еще спал, в церковь вошел человек, закутанный в большой плащ. На лицо его была надвинута шляпа. Без сомнения, его ждали, потому что когда он вошел, через хоры прошел прелат. Это был епископ, монсеньор де Мирпоа, самый уважаемый и самый строгий прелат во Франции. Его опередил аббат, отворивший дверь в исповедальню. Через несколько секунд человек, вошедший в церковь, зашел в исповедальню и стал на колени… Исповедь длилась довольно долго. Потом он поднялся с колен, перекрестился и стал ждать. Дверь отворилась, и епископ вышел.
— Пойдемте, сын мой, — сказал он тихим голосом, направляясь к ризнице.
Там было два аббата. Епископ поговорил с ними шепотом, потом, сделав знак рукой тому, кто исповедовался у него, отворил дверь, ведущую в монастырь. У двери ждала карета. Лакей отворил дверцу, священник сел в карету, а за ним вошел исповедовавшийся и сел напротив епископа. Карета тронулась и через десять минут остановилась возле особняка прелата. Епископ первым вышел из кареты, поднялся по лестнице и вошел в богато обставленную молельню; незнакомец следовал за ним. Прелат сел и указал своему спутнику на стул, тот принял приглашение с поклоном.
— Итак, вы — Рыцарь Курятника? — спросил Мирпоа, смотря на человека, сидящего напротив него.
— Да, монсеньор, — ответил тот.
— Рыцарь Курятника, преступник!
Рыцарь смотрел на прелата, глаза которого были прикованы к нему.
— Вы должны понять меня, монсеньор, — продолжал Рыцарь, — эта идея, находящая отклик в моем сердце, не принадлежит, собственно, мне. Многие думают, или скоро будут думать, как я… Пройдет немного лет — и вся Франция будет чувствовать то же, что и я! Но не в этом вопрос, — продолжал Рыцарь, сменив тон, — речь идет обо мне одном. Я сказал вам все, и если вы знаете, какая скорбь привела меня на этот путь, вы знаете также, что я отомстил за себя нынешней ночью или, вернее сказать, отомстил за тех, кто пострадал безвинно.
— Вы не имели права действовать таким образом, — сказал де Мирпоа.
— Но если бы я оставил в живых эти чудовища, они опять убивали бы невинных.
— Господь запрещает мстить!
— Господь не запрещает убить ядовитую змею.
— Змея не человек, она не может раскаяться.
— Умоляю вас, монсеньор, призовите на меня милосердие Божие!
— Чем вы будете заниматься дальше?
— Я вам уже сказал: хочу отказаться от двойного существования, которое я вел до сегодняшнего дня. Рыцарь Курятника умер, теперь будет жить только Жильбер, счастье на земле еще возможно для меня. Я люблю Сабину, дочь Даже. Я буду работать, и мы будем счастливы. Эта-то любовь и привела меня к вам.
— Как?
— Сабина — девушка праведная. Обманывать ее было бы непозволительно. Признаться ей во всем я не могу, но я люблю ее. Ради нее я отказываюсь от моего тайного безграничного могущества. Прочтите в моем сердце и в моей душе: для того, чтобы быть супругом Сабины перед Богом, я должен стать перед алтарем, а для этого мной должна руководить ваша рука. Вы знаете все — смею ли я надеяться?
Священник не отвечал, он, по-видимому, был погружен в свои мысли. Потом он встал и медленно, торжественно подошел к Рыцарю.
— Поклянитесь вечным спасением вашей души, что вы сказали правду, — проговорил он.
Жильбер протянул обе руки.
— Клянусь! — сказал он. — Клянусь перед отцом моим и моей матерью, которые близ Господа и слышат меня.
Прелат протянул руки над головой Жильбера.
— Милосердие и прощение Господа неисчерпаемы, — проговорил он.
— Отец мой, — сказал Жильбер, становясь на колени, — окажите мне последнюю милость.
— Что вы хотите?
— Я смог похоронить тело моего отца на святом кладбище, но тело моей матери остается там, где его погребли преступники. Вам известно, что три месяца назад, в лесу Сенар, один человек имел счастье спасти жизнь его величества, которого едва не убил кабан?
— Знаю.
— Это я спас короля.
— Неужели?
— Да. Король обещал мне исполнить первую же мою просьбу. Пусть же его величество позволит мне похоронить мать на кладбище.
— Я увижу его величество сегодня утром на совете и передам ему вашу просьбу.
Жильбер приподнялся с колен.
— Удостоите ли вы дать мне поцеловать вашу руку?
Прелат протянул Жильберу свою руку, на пальце которой было епископское кольцо.
V. СВАДЬБА
В этот вечер граф де Сен-Жермен приехал к маркизе де Помпадур, и был принят ею очень любезно. В очаровательной гостиной, обставленной с изящным вкусом, находился целый рой хорошеньких женщин, и граф де Сен-Жермен был единственным кавалером среди них.
— В самом деле, граф, это не плутовство? — говорила маркиза, улыбаясь и кокетничая.
— Уверяю вас, — отвечал граф де Сен-Жермен с самым серьезным видом, — я никогда не плутую.
— Однако это до того странно, что надо это считать или чудом, или шуткой.
— Это ни то, ни другое.
— А что же?
— Результат науки.
— В самом деле? — закричали дамы.
— Пусть маркиза попробует сама, — предложил Сен-Жермен, — тогда она убедится.
— Дайте мне бонбоньерку.
Сен-Жермен взял со стола, стоявшего посреди комнаты, удивительной работы небольшую бонбоньерку из черной черепахи. Верх ее был украшен великолепным агатом, величиной почти с крышку.
— Откройте ее, маркиза, — сказал Сен-Жермен.
Маркиза повиновалась.
— Посмотрите хорошенько на крышку, — продолжал граф, стоя поодаль от стола.
— Смотрю, граф, — ответила хорошенькая маркиза.
— На что это вы смотрите? — спросил чей-то голос.