— Все равно он иуда, — перебила Люся. — Продал жену за кусок поросенка и стакан спирта.
— …Во-вторых, когда продают, то уже не надеются получить проданное назад, — тут же парировала Наташка. — Поступок Толика был импульсивен и похож на поступок ребенка. Маленький мальчик вдруг узнал, что ему нельзя идти во двор, чтобы поиграть с другими детьми. Но он так ждал этого дня!.. Прости меня, Люся, но ему было очень больно.
— А мне разве не было?!.. — возмутилась Люся.
— Тогда почему ты не предупредила его заранее о нашей ссоре? — Наташка внимательно смотрела на подругу. Этот взгляд вдруг показался Люсе пронизывающим и всезнающим. — Хочешь, я скажу почему? Ты упивалась своей обидой на меня и тебе была интересна только эта обида. А еще тебя раздражала радость Толика по поводу предстоящей вечеринки. Ты очень хладнокровно и заранее рассчитала свой поступок…
— Какой поступок?!
— Ты сознательно поставила Толика перед трудным выбором без подготовки.
— Чушь! — коротко бросила Люся. Она не выдержала взгляда подруги и отвернулась.
— Совсем не чушь!.. Ты когда-нибудь видела, как малыш тянет свою мать в магазин за плюшевым мишкой, а она рвет малыша за руку так, чтобы сознательно причинить ему боль? Ты поступила так же.
— По-твоему Толик ребенок?!
— Тут суть в другом. Толик он был готов к радости и именно поэтому он был похож на ребенка. Понимаешь мою логику, да?.. Ты думаешь, Толик сбежал от тебя?.. Нет! Он сбежал от твоей обиды на меня, потому что он не понимал ее, как не понимает осознано творимое зло любой малыш. А теперь ответь мне, кто из вас двоих иуда: Толик, который совершил пусть плохой, но бессознательный поступок и теперь сидит под дождем, обвиняя себя во всех смертных грехах, или ты, которая все рассчитала заранее и теперь здесь, в тепле, упиваешься своей моральной победой?
Люся опустила голову.
— Я ничего не рассчитывала… — глухо сказала она.
— Не верю! — Наташка не спеша, вытащила из пачки очередную сигарету. — Но сейчас, в сущности, страшна не твоя ложь, а то, что сейчас у тебя нет выхода.
Пауза получилось очень долгой.
Люська осторожно покосилась в окно.
— Почему нет выхода? — тихо спросила она.
— Потому что сейчас Толик и в самом деле чувствует себя последним иудой. Даже если ты откажешься от своей лжи, выйдешь к нему и попросишь прощения, он тебя не поймет.
— Почему?..
— Да потому что Толик уже взял всю вину на себя! — закричала Наташка. — Он будет смотреть на тебя огромными, измученными глазами и не по-ни-мать тебя!!.. Ты хладнокровно ждала, что бы предать его и ты сделала это. Теперь Толик — иуда, ты — победительница, а победитель никогда не станет перед побежденным на колени!.. Но подумай… Подумай и тогда ты поймешь, что иуда — не Толик, а ты!..
Люська тихо всхлипнула.
— Фуражка… — тихо и с трудом выдавила она из себя.
— Что?
— Толик без фуражки… Там на улице, — Люся покраснела о стыда. — Ты говоришь, что он не поймет… Наташенька, миленькая, пожалуйста, ну придумай что-нибудь!
Наташка чуть заметно улыбнулась.
— Прямо сейчас?
— А когда же?!.. Он же замерзнет!
На балконе с силой распахнулась дверь и до Толика донесся раздраженный и громкий голос Люськи. Ему отвечал резкий голос Наташки.
«Скандал, что ли?!..» — Толик вскочил.
Не думая больше ни о чем, он бросился в подъезд…
Дверь в квартиру была открыта.
— Она, видите ли, меня учить пришла!.. — красная от гнева Люська стояла в центре зала и грозно размахивала руками. — То же мне, умная нашлась!..
Кроме Люськи в квартире никого не было.
Толик чуть не споткнулся на пороге.
— Что случилось-то?! — с трудом переводя дыхание, спросил он.
— Ничего, — Люська отмахнулась от мужа и снова обратила свой пламенный взор к открытой двери. — Пришла тут, понимаешь!.. Если я мужа к вам отпустила, то нечего меня за дурочку считать!
Тяжело посапывая, Люська осмотрела Толика с ног до головы.
— Толик, я тебя к Петровым сама отпустила, правда?
Толик покраснел до кончиков волос и опустил глаза.
— Ну, правда…
— Тогда чего она тут?!..
— Да кто, она-то?
— Наташка! — взгляд Люськи застыл на лице мужа, — Кстати, Толик, ты, почему такой мокрый и синий?
— Я это… В гараж ходил, — Толик по извозчичьи похлопал себя руками по мокрым бокам. — Замерз, короче говоря…
— Зачем в гараж?
— Да чего там, у Петровых делать?.. Ну, выпил стакан и ушел. Мне кардан на машине менять нужно…
— Горе ты мое! — Люська подошла к мужу и стала снимать с него плащ. — Раздевайся немедленно, ведь простудишься, балбес!.. Лучше бы у Петровых сидел!
Наташка позвонила пол-первого ночи.
— Ну, как наш «концерт»? — весело спросила она. — А моя речь в защиту осужденного иуды?! Теперь ты будешь знать, как связываться с профессиональным адвокатом. Я еще и не такое в нашем суде придумывала. У меня зал позавчера буквально стонал от восторга!..
Люська всхлипнула.
— Наташ, у Толика температура уже под сорок.
— Простыл, все-таки?..
— Простыл. Я ему укол сделала. Легкие послушала — хрипов вроде нет. Может «скорую» вызвать?
— Люсь, ты же медсестра, а не я…
— А что я могу?! — вдруг повысила голос Люська. — Вдруг я ошибаюсь?!
— Ну, я не знаю… — растерянно начала было Наташка.
— Ты ничего не знаешь! — раздражено перебила Люська. — Толик на лавочке чуть ли не час сидел, а ты тут языком трепалась. То же мне, гениальная адвокатша нашлась!..
— А почему ты на меня кричишь? — удивилась Наташка.
Ее голос стал сухим и строгим.
— А вот хочу и буду кричать!
Люся швырнула трубу и обхватила голову руками. Голова горела как в огне.
«Боже мой, да что же делать-то?! — с отчаянием подумала Люська, — А вдруг Толик умрет?!.. И на Наташку я опять накричала… А зачем? Господи, что со мной?!.. Завтра нужно пирожков испечь и к Наташке зайти… Помиримся, наверное. А вот Толик…»
Люська посмотрела на мужа. Тот тяжело дышал и беспокойно водил руками по одеялу. По лицу Люськи побежали слезы.
— То-о-олич-ка-а-а, ты мой!.. — тоненько и по-бабьи заголосила она — Про-о-остишь ли ты ме-ня когда-нибудь таку-ю-ю ду-ру-у-у?!..
Люська упала на грудь Толика и обхватила его руками за шею. Слезы лились неудержимым потоком… Они были горячими и жгучими до боли.
На столе снова зазвонил телефон, но Люська его не слышала…
Чертова кожа
Наверное, самая простая рифма к слову «ребенок» найдется сразу же — «теленок». Каким я был тогда, в далеком 1980-ом?.. Да и в самом деле большим, бесхитростным теленком. Даже самые мои жгучие мысли — будь то обида на чужую несправедливость или осмысливание собственного несовершенства — могли запросто и вдруг превратиться из кусачего овода в легковесную бабочку. И я — теленок! — пережевывая что-то или смеясь над чем-то, наблюдал за тем, что происходит внутри меня словно со стороны, и не видел в этом простодушном преображении никакой трагедии. Уже теперь мне кажется, что эта мягкая не возмущенность как-то связана с восприятием времени в юности: словно ты входишь в реку и чувствуешь не столько течение воды, сколько ее внутреннюю сущность — живительную прохладу. Ты смотришь по сторонам, любуешься удивительным утром, а течение времени воспринимается разумом не как его безвозвратная потеря, а как неиссякаемый круговорот…
Улыбнусь: все-таки Любочка правильно называла меня «философом», хотя это явно насмешливое звание, конечно же, нужно взять не в одну пару кавычек. Как-то раз мы сидели на берегу реки… Я, очарованный только что подаренным мне Любой романом Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», вдруг вздумал изобрети свое собственное «доказательство бытия Божия». Конечно же, я не верил в Бога и меня интересовал только процесс конструирования доказательства. Иными словами, я пытался доказать то, во что не верил сам и как раз в этом и состояла моя вопиющая глупость. Я говорил что-то про небо и реку и про то, что облака, в сущности, и есть отражение реки. Но движение облаков никак не связано с направлением течения самой реки. Почему отраженное не соответствует тому, что оно отражает?..
Любочка редко прерывала мои измышления на философские темы, хотя они и казались ей примитивными, как рисунок дикаря. Люба перебирала мои волосы, смотрела в строну пляжа и о чем-то думала. Я окликнул ее… Люба улыбнулась, легонько укусила меня за ухо и шепнула, что я «полный балбес».
Но я упрямо продолжил доказывать, что наш мир лишен жестких, механических связей и что в нем найдется место для Бога. Ведь Космос — вечный и холодный — создает земные облака на своем оттаявшем краешке, а потому идет дождь, не пересыхают родники и текут реки. Но как бесконечно огромное допускает воздействие на себя бесконечно малого и в тоже время они оба — в силу не взаимосвязанности их движения — остаются совершенно свободными?..
Люба засмеялась и сказала, что, во-первых, я — оголтелый пантеист и, во-вторых, что я целуюсь лучше, чем философствую.
Я попытался вернуться к своим рассуждениям, когда мы возвращались с реки. Люба держала меня под руку. Я не успел сказать и десяти слов, как вдруг Люба резко оборвала меня. У нее был холодный, изучающий взгляд… Люба усмехнулась и спросила: «Слушай, философ, сколько можно? Ты что и в самом деле дурак?»
Эти слова прозвучали как пощечина… Я попробовал вырвать руку, но Люба удержала ее. Она суетливо и неловко извинилась и сказала, что терпеть не может отвлеченных рассуждений, если они касаются «космических тем». Я спросил почему… Люба долго молчала. Она шла, низко опустив голову, и рассматривала дорогу.
— Я не помню, сколько тогда мне было лет, — неохотно начала она. — Но моя мама хорошо запомнила тот случай и говорила, что тогда мне было чуть больше трех… Мы приехали к бабушке в деревню. Ночью я проснулась от ужаса и закричала так, что переполошила в доме всех… — Люба как-то искательно и жалко принялась рассматривать мое лицо. — Там, во сне, я подумала, что если я умру, то меня никогда не будет… Ни-ког-да! Я представила себе космос, не имеющий предела, и крохотную светящуюся точку, летящую в нем… Пройдет тысяча лет, сто тысяч, сто миллиардов лет, а точка будет лететь и это не имеющее пределов «Никогда» останется прежним. Я вдруг поняла, что такое смерть и что такое «тебя никогда-никогда-никогда не будет». Даже само это слово «никогда» можно было бы повторять бесконечно долго и оно само никогда-никогда-никогда не кончалось бы…