а тот поднялся по лестнице из подвала.
Как актер Кенни не уступал Джину Вернеру. Он не попытался выведать, кто я, откуда знаю Джейми или что мне от него надо, и ни разу не послал меня. Реплика насчет дружка в Буффало по фальши равнялась разве что удивлению, которое Кенни изобразил, когда я упомянул девушку Джейми. А главное, Кенни слишком уж охотно разрешил мне осмотреть квартиру. Он хотел, чтобы у меня создалось впечатление, будто Джейми уехал, я же решил, что Пупс где-то неподалеку и Кенни знает где. Я приоткрыл окна, погасил свет в машине, выключил двигатель и застегнул парку до подбородка.
Вечерело. К «Ван Винкль корт» все чаще подъезжали машины, все больше огней загоралось в облицованных под кирпич будках, однако к ведущей в подвал лестнице никто не подходил. Я ждал, смотрел… и вспоминал разговор с Недом.
Он удивился (с моего последнего звонка прошло восемнадцать месяцев), но по тону понял: я звоню не просто поболтать. Молча выслушал мои слова о том, что Дэвид вовлечен в расследование убийства, что жертва — женщина, с которой у Дэвида была сексуальная связь, что Дэвид — или Стефани — может стать подозреваемым в ее смерти и что, если дойдет до ареста, пресса сожрет нас живьем.
Новости потрясли Неда — да и могло ли быть иначе? Однако наш старшенький поднялся на самый верх в «Клейн и сыновьях» не за умение паниковать или делать глупости; не дрогнул он и теперь. Нед задавал вопросы по существу, не давил, если я не хотел отвечать, и не заставлял гадать, если я не знал ответа. Судя по звукам, он все время что-то торопливо записывал. Спросил об адвокатах и вроде немного расслабился, когда услышал, что Дэвида представляет Майк Метц.
— Как Дэвид?
— Поэтому я и звоню. Мне надо ехать, но его нельзя оставлять одного. Он пил.
— Стеф дома нет?
— Нет, и я не знаю, когда она приедет. И приедет ли.
— О Господи. — Нед вздохнул. — Я пришлю Лиз.
Нед положил трубку, а через час приехала моя старшая сестра. Я встретил ее в передней. Черное пальто надето на черный костюм, белокурые волосы зачесаны назад. Высокая, так что даже на низких каблуках одного роста со мной. В прищуренных зеленых глазах неуверенность. Обычная холодная невозмутимость покинула ее, и красивое энергичное лицо было искажено беспокойством, больше похожим на гнев. Лиз теперь так походила на мать, что мне стало не по себе.
— Где он? — спросила сестра хриплым шепотом.
— Спит на софе. Если повезет, поспит еще какое-то время.
— И что мне с ним делать, когда проснется?
Я пожал плечами:
— Посиди с ним. Дай поесть. Следи, чтобы он не наделал глупостей.
Лиз покачала головой:
— Легко сказать — следи. Он удивится, увидев меня?
— Вероятно.
— И разозлится?
— Определенно.
Лиз снова покачала головой.
— Превосходно. Нед сказал, что он пил.
Я кивнул.
— Не позволяй ему пить.
— Я должна как-то удержать его?
— Сделай все, что можешь.
Я надел пальто, и Лиз схватила меня за руку:
— Боже мой, Джонни, это мелодраматично даже для тебя. Ни единого слова больше года, и вдруг ты оказываешься замешан в убийстве — да еще в компании не с кем-нибудь, а с Дэвидом. Что, черт побери, проис…
Я не дал ей договорить.
— Всякое бывает, сестренка. В данный момент я стараюсь, чтобы с Дэвидом не случилось худшего. — Я попытался отнять руку, но Лиз не отпускала.
— «Всякое бывает» — не объяснение. Как Дэвида угораздило вляпаться в… во все это?
— В двух словах не объяснить, — ответил я, — а может быть, и вообще не объяснить. Попробуй спросить самого Дэвида, когда он проснется.
На ведущей в подвал лестнице что-то шевельнулось, и я схватился за бинокль. Мелькнуло оранжевое: Кенни Хейген и его большая парка осторожно шли по дорожке. Он что-то держал под мышкой, и я не сразу разобрал, что именно. Оказалось, две вещи: упаковку «Мальборо» и коробку пончиков. Кенни миновал два дома с южной стороны, спустился по лестнице и выловил из кармана кольцо с ключами. Повозился с замком и вошел. Пробыл внутри двадцать минут (я засек время) и вышел уже с пустыми руками.
Кенни уже спускался по лестнице в свой подвал, когда помятый коричневый «форд» проехал мимо меня и вполз на парковку «Ван Винкля». Из машины вышли двое, и мне не нужен был бинокль, чтобы узнать решительно выпяченный живот Маккью и короткие белокурые волосы Вайнс. Оба направились прямо к дому Кенни Хейгена. Полчаса спустя Вайнс вышла одна. Села в «форд», завела двигатель, но никуда не поехала. Через минуту-другую окна запотели, и Вайнс превратилась в туманный силуэт.
Вайнс просидела так минут пятнадцать и вышла, когда рядом с ней остановилась тэрритаунская патрульная машина. Оттуда вылез коп в форме и пожал ей руку, а еще через минуту подъехал дешевый седан. В нем обнаружился высокий парень, возможно, один из копов, явившихся утром к Дэвиду. Он поговорил с Вайнс и тэрритаунским копом, и все трое пошли к подвалу Кенни. А потом высокий парень наклонил голову и что-то сказал Вайнс. Она остановилась, повернулась, парень указал на мою машину, и Вайнс пошла, а потом и побежала в мою сторону.
Я завел двигатель, поставил переключатель передач на задний ход, молясь, чтобы никто не шел по улице. «Ниссан» вилял и скользил, когда я выбирался из укрытия на дорогу. Вайнс бежала через парковку «Ван Винкль корт». Она расстегнула пальто и шарила за пазухой. Я включил дальний свет. Она заслонила глаза, и я нажал на газ. Одно жуткое мгновение колеса выли и крутились, из-под них веером летел грязный снеге песком. Потом машина вздрогнула, развернулась, и я исчез.
Майку я позвонил из Соу-Милл.
— Вряд ли она разглядела меня, но если разглядела, то я довольно скоро об этом узнаю.
— Что с Койлом? — спросил Майк.
— Койл уехал, но недалеко, и я совершенно уверен, что дядюшка Кенни знает куда. Завтра попробую еще раз, если только Маккью и Вайнс не опередят меня или не отберут лицензию.
— Только с утра горячку не пори, — сказал Майк.
— Почему?
— Дэвид наконец связался со Стефани. Рассказал о копах и объяснил, что ей надо ответить на несколько вопросов. Стефани обещала вернуться завтра утром.
— Наконец-то, — вздохнул я. — Но я-то тут при чем?
Майк надолго замолчал, потом откашлялся.
— Она заявила, что будет говорить только с тобой.
Глава 30
Горничная встретила меня у двери. На морщинистом лице ничего не отражалось, но в голубых глазах светились тревога и любопытство. Я понимал ее чувства. Она проводила меня из передней по коридору и оставила ждать в комнате, оформленной в цвете хаки. Стены почти полностью скрыты книжными полками, приземистая кожаная мебель. Из окон видны парк, клин Музея Гуггенхайма и голубое-голубое небо. Было половина одиннадцатого, на Пятой авеню теснились автомобили, однако в квартиру не проникало ни звука.
Дэвид уехал в офис. Вряд ли ему хорошо работалось, судя по оставленному Лиз сообщению.
«Он начал пить около шести, и остановить его было невозможно. Я просидела до одиннадцати, пока он не отключился, потом ушла. Он настоящий алкоголик. Жаль, что я не единственный ребенок в семье. Вы с Недом у меня в долгу, и расплату неплохо бы начать с объяснения, что за чертовщина тут происходит».
Около шести… Очевидно, после телефонного разговора со Стефани. Представляю, как прошел этот разговор; тяга к бутылке — вполне объяснимая реакция. И что Дэвид себе надумал из-за настойчивого желания Стефани общаться только со мной? Майк повторил это дважды, но я так и не понял.
Я покачал головой и прошелся по комнате. Книжные полки были забиты одинакового размера темно-желтыми книгами. Все посвящены современной архитектуре и все на итальянском; насколько мне известно, Дэвид ничего не смыслит ни в том ни в другом. Разумеется, за последнее время я убедился: ни о брате, ни о его жене я ничегошеньки не знаю. Не исключено, что Дэвид — или Стефани — свободно владеет итальянским и обожает Ю Мин Пэя.[11] А возможно, это дизайнерский ход. Поди пойми.
На некоторых полках стояли фотографии: Дэвид и Стефани натянуто улыбаются на каком-то официальном приеме; Стефани в их ист-хэмптонском доме, бледная и измученная на фоне красной двери; Дэвид, Нед и Лиз на яхте Неда. Все трое промокшие, Нед и Лиз широко улыбаются. Дверь открылась, и вошла Стефани.
Бледная, босая, в джинсах и сером шерстяном свитере. Распущенные волосы темной волной рассыпались по плечам, несколько смягчив резкие черты. Покрасневшие, запавшие глаза казались больше, чем обычно, а с лица сошла типичная напряженность. Выражение было, скорее, отстраненное, растерянное, как у больного, живущего от приступа к приступу. Двигалась Стефани неловко и осторожно, словно кости вдруг стали невесомыми и внезапный порыв ветра мог унести ее. Она устроилась в большом кресле, поджав маленькие белые ноги. В руке у нее был стакан воды, она отпила из него и поставила на колено. Взгляд, устремленный на меня, казался почти робким.
— Не такого разговора я ожидала, — проговорила Стефани, выдавив чуть заметную улыбку. В голосе слышались дрожь и глубокая усталость.
— Признаться, я тоже, — ответил я.
— В голове не укладывается, какую кашу заварил Дэвид: женщина, видео, а теперь подозрение в убийстве. Мне следовало бы беспокоиться о допросах в полиции, а я все время думаю о телевидении, представляю, как журналисты гоняются за людьми, прикидываю, что бы они сделали с нами. Кто теперь захочет заговорить со мной, кому я смогу посмотреть в глаза? — Стефани покачала головой, теребя шов на джинсах. — Знаешь, почему я согласилась поговорить именно с тобой?
— Не потому, что мы дружили.
Стефани снова покачала головой.
— Скорее потому, что мы никогда не притворялись, что дружим, — сказала она. — Мы никогда не симпатизировали друг другу… — Я попытался заговорить, но она отмахнулась. — Не трудись, Джон. Не сейчас. Мы терпеть друг друга не могли, но зато и не притворялись. Мы никогда не лгали друг другу. В сущности, в этом кошмаре ты единственный, кто не лгал мне.