— И такое бывает, — сказал отец. — Коллективная галлюцинация. Однако это самая настоящая явь; Суматра, Борнео, Целебес! Слышите, как радостно мяукает господин граф.
Разложив наши жалкие пожитки, мы с отцом пошли в город купить какой-нибудь еды. Вечер был тихий и полный лунного света. Жёлтая брусчатка тротуара сияла, как золото. Мы направились к центру, где было много магазинов. Я шагал рядом с отцом и чувствовал себя бесконечно счастливым. С радостью думал я о том, что кончилась наша кочевая жизнь и завтра мы с Витой пойдём в школу. И, словно прекрасная музыка, в сердце моём звенела полузабытая таблица умножения:
— Дважды два — четыре, дважды четыре — восемь, дважды пять…
ШКОЛА
Прошло две недели, а мы с Витой ещё сидели дома.
— Когда же мы начнём учиться? — то и дело спрашивал я у отца.
— Как только соберу все бумажки! — отвечал он. — В этой заколдованной стране без бумажек ни шагу: глотнул воздуха — дай подтверждение, плюнул — дай справку, а перешёл через дорогу — предъяви диплом. Что я могу поделать?
Я принимал его слова за шутку, но он говорил серьёзно.
А тем временем мы с Витой слонялись по окрестным улицам и уже довольно хорошо изучили эту часть города. Часто мы ходили за железнодорожное полотно — нам нравилось смотреть на проходящие поезда, швырять в вагоны камешки и махать рукой пассажирам. Иногда мы шли дальше, до самой бойни с огромными загонами — сюда пастухи сгоняли скот со всех концов Бачки. И куда бы мы ни забрели, мы жадно впитывали всё новое и интересное. Но излюбленным местом наших прогулок был парк перед зданием дирекции железной дороги. Здесь стоял большой беломраморный памятник, и мы взбирались на небо почти каждый день — отсюда была видна чуть ли не вся Суботица. Мы с Витой были уверены, что это самый большой город в мире.
Как-то раз, когда мы сидели наверху, любуясь убегавшими во все стороны пёстрыми рядами домов, к памятнику подошёл мальчик с зелёной холщовой сумой, какие бывают у нищих. Он остановился и посмотрел на нас с нескрываемым любопытством — видно, он уже и раньше бывал здесь, но ни разу не догадался затеять игру на памятнике.
— Эй! — крикнул он и махнул нам рукой.
— Эй! — ответил я.
— Что вы там делаете?
— Сидим и смотрим, — ответил Вита. — Отсюда видно всю Суботицу.
— Можно мне к вам?
— Конечно, — дружелюбно ответил я. — Места всем хватит.
Он снял с плеча сумку, положил её прямо на землю и вскарабкался к нам наверх.
— Меня зовут Пи́шта, — сказал он, протягивая нам руку. — А вас?
Мы назвали себя. Мальчик засмеялся. Мы с Витой переглянулись.
— Чего смеёшься? — спросил я.
— Отсюда не видно даже и пол-Суботицы, — сказал он, всласть нахохотавшись. — Всю Суботицу видно с моей башни.
— А где она, позвольте узнать? — насмешливо спросил я.
— Идёмте, покажу! — ответил Пишта и ловко соскользнул на землю.
Мы последовали за ним. Я приглядывался к новому товарищу. На нём был дырявый балахон, сшитый из разноцветных лоскутов, — так одеваются ряженые на масленицу. Эти пёстрые лохмотья болтались на его маленьком, щуплом теле, точно на вешалке. Босые ноги его, привычные ко всему, бодро шагали по камням и осколкам стекла.
Всю дорогу он балагурил, смеялся, швырял в воробьёв камушки, задирал прохожих, озорно подмигивая нам: знайте, мол, что всё это весёлое представление даётся в вашу честь.
— Да он просто паяц! — шепнул мне Вита. — Потешный малый. Правда?
— А наряд его ещё потешнее, — ответил я. — Непременно спрошу, у кого шил.
Наконец мы дошли до церкви. Это было огромное строение с тонюсенькой колокольней, уходившей высоко в небо. Я был просто потрясён её размерами (ведь до сих пор я видел только невзрачные сельские церквушки) и в глубине души побаивался, как бы вся эта громада не рухнула мне на голову.
— Тут я живу, — сказал Пишта, показывая на верхушку колокольни. — Меня пустил отец Амврозий. Сейчас вы увидите всю Суботицу.
Тайком, точно воришки, прошмыгнули мы на колокольню и по узенькой деревянной лестнице поднялись на самую верхотуру. Пишта не обманул нас. Глазам нашим действительно представилось великолепное зрелище. Всюду, куда хватал глаз, тянулись ровные линии пёстро окрашенных домов; мы чувствовали себя затерянными на крошечном островке среди сверкающего многоцветья крыш. Точно завороженные, смотрели мы на город, поминутно восклицая: «Видишь вон ту трубу?», «Глянь-ка на ту улицу!», «А дома-то какие!», «Смотри, вокзал!». А Пишта в это время так же увлечённо рассматривал нас, радуясь тому, что сумел нас так удивить.
— А как вам нравится моя квартира? — спросил он, когда наши восторги несколько улеглись.
Я обвёл взглядом площадку. Над нами висел огромный колокол. В стенах со всех четырёх сторон зияли широченные оконные проёмы, и колокол, слегка колеблемый ветром, гудел глухо и протяжно. В тёмном углу, прямо на досках, лежала застланная рядном солома и рогожи. Это и была квартира Пишты.
— Ты в самом деле здесь живёшь? — спросил Вита.
— Да. Здесь красиво и тепло. Мне повезло.
Пишта проводил нас до площади. Там мы расстались, назначив свидание назавтра у памятника.
— Где вас носило? — крикнул отец, как только мы переступили порог. — Я уже отрядил на розыски своих гвардейцев. Налево кругом, шагом марш к умывальнику — руки вымыть до локтей, ноги до колен, уши, шею, нос, лицо и всё прочее! Отправляемся в школу!
— Папочка, это правда? — И я повис на шее у отца.
— К сожалению, да!
— А в какой школе мы будем учиться? — поинтересовался Вита.
— В начальной, — ответил отец. — А где бы вы желали?
— Я не про то… Как называется эта школа?
— Имени королевичей Андрея и Томислава. Ну как, господа, довольны? Будете учиться в королевской школе!
Мы с Витой умылись, надели чистые рубахи, давно уже припасённые на этот случай, нахлобучили форменные фуражки и отправились с отцом в школу.
Я чувствовал себя лёгким, как птица. Всю дорогу я напевал вполголоса: «Я иду в школу… Я иду в школу…» Дома я долго стоял перед зеркалом, любуясь собственным отражением. Вдруг в каком-то страстном порыве я сорвал с головы форменную фуражку, благоговейно прижал её к сердцу, ласково погладил и, улучив момент, когда на меня никто не смотрел, поднёс к губам и поцеловал. Всё это было точно во сне. Неужели я пойду в школу, неужели стану школьником, как и другие мальчишки?
Мать провожала нас до ворот. Пока шли сборы, она без умолку говорила, смеялась, шутила, но в последнюю минуту вдруг разрыдалась.
— Странная женщина, — сказал отец, когда мы немного отошли. — Всякий раз плачет, когда речь заходит о школе.
Здание школы было большое и красивое. Мы поднялись на второй этаж, где находился кабинет директора.
— Придётся подождать, у него сейчас господин Каначки, — шепнул нам служитель. — Господин Каначки!
Он сообщил нам, что Каначки — миллионер, что он «ужасно добрый», у него два сына, жена его — подруга королевы Марии, он может разговаривать с королём, когда пожелает: ведь у него прямая телефонная связь с дворцом, дивизионный генерал Алаупович — его шурин, у него самый красивый дом в Суботице, жена его — председательница «Союза сербских дам», а сам господин Каначки — депутат от всего суботицкого округа.
— Будем знать, — сказал отец, когда служитель умолк. — Да здравствует господин Каначки!
Наконец господин Каначки вышел из кабинета. Это был маленький, коренастый краснолицый человек, совсем не такой, каким я его себе представлял, наслушавшись рассказов служителя. Он громко дышал и поминутно утирал пот со лба. Господин Каначки прошествовал мимо нас с таким безразличным видом, будто мы были не людьми, а чем-то вроде соломенных стульев, на которых мы сидели.
— Войдите, — пригласил нас стоявший в дверях директор. — Это ваши сыновья?
— Да, — ответил отец.
— Садитесь. — Директор показал на стулья. — Прежде чем принять вас в мою школу, я должен сказать вам следующее: школа эта носит имя братьев короля — его высочества Андрея Карагеоргия и его высочества Томислава Карагеоргия. Знаете ли вы, к чему это обязывает?
Он выкатил на нас свои огромные рыбьи глаза. Мы с Витой молчали.
— Это ко многому обязывает! — торжественным тоном произнёс директор. — Вы должны примерно вести себя и отлично учиться. Ясно?
— Да, — пролепетали мы разом.
— А теперь ступайте по классам. И запомните мои слова!
— Он похож на крокодила, — заметил Вита уже в коридоре.
— Скорее на акулу! Видел, какие у него глазищи?
— Ну, детки, счастливо! — сказал отец и прибавил со смехом: — Охота пуще неволи! После уроков мигом домой. Не вздумайте слоняться по улицам!
Урок уже начался, и мой приход вызвал в классе небольшое волнение. Сорок мальчишек тут же повернулись ко мне. Учитель, уже предупреждённый о моём поступлении, сказал ребятам, как меня зовут, и выразил надежду, что они поладят с новичком. Потом он посадил меня за парту и продолжил свой рассказ о притоках Дуная. Я ловил каждое его слово и внимательно следил за малейшим движением указки по висевшей на доске большой географической карте. На душе у меня было светло и празднично. Я учусь в школе! Учусь! Учусь! Каждую минуту я боялся заплакать от счастья.
Прозвенел звонок. Учитель вышел из класса. Ребята окружили меня и стали засыпать вопросами, а я изо всех сил старался удовлетворить их любопытство. Один бледнолицый пучеглазый мальчик смотрел на меня как-то странно — так смотрит аист на жабу, перед тем как её проглотить.
— Чего зенки вылупил? — спросил я.
— Ты лгун! — дерзко заявил он. — Ты всё наврал.
— Много ты понимаешь!
Шум утих. Ребята отступили от нас.
— Ты деревенщина! — с вызовом воскликнул бледнолицый. — И ещё кошатник! Я всё знаю!
— А ты хвастун! — И я дёрнул его за ухо. — И ещё трус!
— Я могу делать что хочу, а ты не смеешь меня и пальцем тронуть. Никто не смеет меня бить! — И он залился злорадным смехом.