не мог не знать, поскольку об этом рассказано в мемуарной книге Шатобриана «Замогильные записки» (изд. 1848), где этой брошюре посвящена особая глава. Но Гюго не преминул внести эту информацию в свой текст, причем прибавил ее на последнем этапе, в 1860 году, когда перерабатывал главу, начатую еще в 1848 году, – как утверждает исследователь его рабочей тетради, «заботясь о точности и <…> полноте описания» [Barrère 1962: 561]. Точность, впрочем, сомнительная, на что указал еще Бире [Biré 1895: 265–269].
Итак, ошибок и неточностей в картине 1817 года, нарисованной Гюго, слишком много, чтобы на них можно было просто закрыть глаза. Они требуют не только уточнений и исправлений, но и ответа на вопрос: зачем Гюго обошелся с фактами настолько вольно?
Уточнения и исправления комментаторы «Отверженных», разумеется, приводят, но очень неохотно, с явным нежеланием признать, что великий писатель ошибся там и тут. Это же нежелание сквозит и в их ответах на вопрос, почему Гюго поступил так, а не иначе.
Ив Гоэн, автор комментариев к «Отверженным» в издании Folio Gallimard (1995), лаконично отмечает неточности, а потом пытается их объяснить: это личные воспоминания Гюго – ученика коллежа, а также общий взгляд на всю эпоху Реставрации, а 1817 год выбран исключительно потому, что это год участия Гюго в академическом конкурсе, т. е. год, когда началась его литературная карьера. Т. е. все дело в автобиографизме, на который упирают и другие «гюговеды».
Многоопытный исследователь творчества Гюго Ги Роза в свирепой, уничтожающей рецензии на новейшее издание романа в «Библиотеке Плеяды» обрушивается с критикой на комментаторов, дерзнувших сделать следующий, на мой скромный взгляд вполне разумный, вывод:
Эта глава <…> вовсе не является сжатой хроникой одного года, но скорее сближается с составленным по воле фантазии и остраненным альманахом, в котором мелкими мазками и скоплением «деталей» создается «историческая» картина, по поводу которой Гюго – в ироническом пылу не слишком заботящийся о точности дат – высказывается откровенно только в самом конце главы.
Нет, гневно возражает Ги Роза, комментаторы не заметили главного:
Это просто намеренная концентрация в одном годе фактов из разных лет, чтобы получилась картина эпохи, когда верх взяли предатели и дезертиры. <…> В то же самое время это скрытый автопортрет, о чем не подозревают комментаторы: потасовки между лицеистами-бонапартистами и лицеистами-роялистами, вступление в литературную жизнь благодаря конкурсу Академии, встречи с Франсуа де Нёфшато и – в будущем – с Шатобрианом и Ламенне, отмена развода[209], личный и политический конфликт между родителями, имевший тяжелые последствия… Как не различить во всем этом вибрации памяти, воскрешающей – не столько с улыбкой, сколько с досадой – один лишь раздробленный образ собственного я? [Rosa 2018].
Это автобиографизм, так сказать, «ранний», а есть еще и «поздний», проанализированный в статье П. Поповича [Popovic 2017]. По мнению исследователя, Гюго описал таким образом 1817 год, потому что, издеваясь над косностью и недалекостью эпохи Реставрации, он на самом деле метил не столько в эпоху своей юности, сколько в ту эпоху, когда он заканчивал «Отверженных», – ненавистную ему эпоху Второй империи:
Реставрация относится к Революции, как Вторая империя к Первой, – это не более чем «забавная шутка», переходом к которой кончается глава «1817 год» [Popovic 2017: 161].
Попович считает, что Гюго «предлагает читателю нечто вроде голограммы социального образного фонда
Кстати, Гюго весьма вольно обращался с фактами и датами, искажая их «в свою пользу», отнюдь не только в главе «1817 год». Он, например, утверждает в другой главе «Отверженных», что некогда первым (в повести 1834 года «Клод Гё») ввел в литературу слово gamin (гамен, парижский мальчишка). Бире одним из первых указал, что это, мягко говоря, неточно, поскольку слово gamin встречается в нескольких словарях 1820‐х годов [Biré 1869: 233–235]. Это чистая правда, более того, после Бире исследователи нашли еще десяток употреблений этого слова в литературе 1820‐х – начала 1830‐х годов[210]. Но Попович обливает Бире презрением за подобные мелочные придирки, заодно вослед своему герою искажая даты, приведенные Бире: подумаешь, Гюго пишет, что первым употребил слово gamin в 1834 году, а «Бире нашел слово gamin „где-то в 1832 году“» [Popovic 2017: 12, note 19].
Конечно, победителей не судят и задним числом ловить Гюго на ошибках – дело неблагодарное, но полностью закрывать на них глаза и не пытаться понять их причину тоже было бы неверно. Ведь и лирическая картина собственной юности, и памфлет против эпохи собственной зрелости совершенно не обязательно должны сопровождаться ошибками в датах. И лирическая картина, и памфлет были бы ничуть не менее выразительны, если бы госпожа де Сталь умерла тогда, когда умерла в реальности (на год позже, чем пишет Гюго), а герцогиня де Дюра сочинила «Урику» тогда, когда сочинила в реальности (на пять лет позже, чем пишет Гюго).
Напрашивающееся объяснение состоит в том, что Гюго своими искажениями дат и фактов (которые, пожалуй, слишком многочисленны, чтобы быть бессознательными) дает читателю понять: он рисует не исторический 1817 год, а свой собственный, субъективный. Но подает-то Гюго свое описание как картину именно 1817 года, а не как пристрастный и недоброжелательный набросок быта второй половины 1810‐х годов в целом (каковым она по сути является).
А сопоставление его обширной и богатой деталями картины 1817 года с забытыми водевилями, сочиненными в этом самом году, показывает: Гюго вставил в свою картину события, которые происходили в другие годы, но не упомянул по меньшей мере два мелких, но важных для современников бытовых происшествия, о которых напоминают старые водевили.
Отсюда вывод: если мы хотим узнать, каково было субъективное видение эпохи Реставрации в целом Виктором Гюго в начале 1860‐х годов, глава «1817 год», будет нам служить верой и правдой. Но если мы хотим узнать, какие из событий 1817 года сочли важными те, кто описывал 1817 год по свежим следам, нам лучше обратиться не к великим «Отверженным», а к посредственным водевилям: «Живому календарю» и «Битве гор».
Понятно, что исследователи Гюго, исходящие из того, что их кумир прав всегда, даже когда допускает ошибки, негодуют на старого монархиста Бире, которые дерзнул написать о куплетах в начале водевиля «Битва гор», рисующих картину парижских развлечений (в том числе и упомянутых в «Живом календаре»), что «эти непритязательные стишки Скриба, быть может, сообщают нам о театрах и развлечениях парижской столицы в 1817 году больше, чем проза г-на Гюго» [Biré 1869: 337; Biré 1895: 358–359]. Бире, конечно, замшелый монархист и архаический позитивист, не знающий термина imaginaire (образный фонд) и пребывающий во власти своих политических пристрастий, но в том, что из водевилей-обозрений можно почерпнуть некоторые более достоверные сведения о главных событиях парижской повседневности 1817 года, чем из одноименной главы «Отверженных», с ним, пожалуй, можно согласиться.
ВОЙНА КАРАНДАША С ПЕРОМ(СЛОВО И ИЗОБРАЖЕНИЕ В КНИГЕ ГРАНВИЛЯ «ИНОЙ МИР»)
В январе 1844 года в Париже появилась в продаже книга с длинным, витиеватым и откровенно игровым названием: «Иной мир. Трансформации, визитации, инкарнации, транспортации, трансляции, эксплорации, перегринации, прокреации, стации[211]. Космогонии, кошмарии, фантасмагории, вздории, разговории, гистории. Метаморфозы, зооморфозы, литоморфозы, метемпсихозы, апофеозы и проч., и проч.». Большое количество черно-белых и цветных иллюстраций сопровождалось в книге довольно пространным текстом, однако на титульном листе стояли только две фамилии – автора иллюстраций, прославленного рисовальщика Гранвиля (настоящее имя и фамилия Жан-Иньяс-Изидор Жерар, 1803–1847), и издателя Анри Фурнье (1800–1888). Имя человека, который сочинял текст (о нем чуть позже), на титульном листе отсутствовало; в книге этот автор упомянут всего два раза, причем оба раза так, что непосвященный читатель ни за что не догадается о его роли: в первом случае его фамилия стоит под одним из эпиграфов к последней, 34-й главе книги, состоящим из короткого вздоха облегчения «Уф!» [Grandville 1844: 265; далее ссылки на это издание даются в тексте с указанием в скобках номера страницы], во втором нарисована мелкими буквами в правом нижнем углу как тень от огромной буквы G, с которой начинается по-французски фамилия Гранвиля (ил. 1)[212].
Ил. 1. Финальная буква G с фамилией Делора внизу справа (р. 292)
Прежде чем появиться в виде толстой книги, «Иной мир» в течение 1843 года, с 18 февраля по 11 ноября, еженедельно выходил из печати в виде отдельных выпусков, которых появилось всего 36 (34 главы плюс пролог и эпилог). Каждый восьмистраничный выпуск, стоивший 50 сантимов, включал в себя четыре черно-белые гравюры и одну цветную вклейку. Именно это предварительное появление книги на свет в виде выпусков обыгрывалось в проспекте «Иного мира», где авторы утверждали: наш мир слишком узок, нужен другой мир, – и Гранвиль его создал в 36 выпусках.
Первоначальная публикация в виде отдельных выпусков диктовалась условиями книжного производства: печатание иллюстрированных книг требовало от издателя больших затрат на оплату не только рисовальщика, но и граверов, и эти суммы легче было находить постепенно. Содержание книги вполне соответствует этому ее постепенному и фрагментарному появлению на свет. 34 главы представляют собой 34 отдельные фанта