Прежде чем перейти собственно к подписям, то есть разговорам лореток, следует рассказать о самой этой фигуре, а сделать это помогает предисловие, которым Теофиль Готье снабдил упомянутое выше издание «Лореток» 1845 года.
Готье начинает свой очерк с «вопроса лингвистического и этимологического»: слова лоретки, пишет он, вы не найдете ни в одном словаре, это, должно быть, самое молодое слово французского языка; ему ровно пять лет – столько же, сколько домам позади церкви Лоретской Богоматери (открыта в 1836 году). В этом квартале, располагавшемся между улицей Сен-Лазар и площадью Бредá (ныне площадь Гюстава Тудуза), квартиры в только что выстроенных домах с еще сырыми стенами сдавались очень дешево, и этим охотно пользовались девушки не слишком строгого поведения (замечу, что сейчас в центре этого квартала, на площади Сен-Жорж, стоит памятник Гаварни).
Готье продолжает:
Многажды услыхав в ответ на вопрос: «где вы живете, куда пойдем?», столь естественный по окончании публичного бала или по выходе из маленького театра, слова «на улице церкви Лоретской Богоматери», некий великий философ, должно быть, решил, ни на что не претендуя, с помощью смелой гипаллаги[245] перенести название квартала на его обитательниц; так родилось слово «лоретка». Доподлинно известно вот что: первым литографировал его не кто иной, как Гаварни в подписях к своим прелестным зарисовкам, а первым напечатал Нестор Рокплан в своей «Скандальной хронике» [Gavarni 1845: s. p.][246].
После этого этимологического пассажа Готье переходит к определению самой лоретки, «ибо предмет этот так же нов, как и слово»:
Лоретка – не гризетка и не содержанка. Гризетку нынче, пожалуй, не сыскать нигде, кроме романов г-на де Кока, где она продолжает печь блины, есть каштаны и пить сидр на радость чужеземным герцогиням, изучающим французские нравы. – Разница между гризеткой и лореткой огромна. Гризетка владеет каким-то ремеслом: она швея, позументщица, вышивальщица и проч., и проч. Всю неделю она трудится, а развлекается только в воскресенье: благодаря скромному достатку, добытому собственной иглой, она сохраняет свободу суждения и независимость. От возлюбленного она может принять только платье, ужин или другую безделицу в этом роде, не больше; но кормит она себя сама: чаще всего редиской, молоком и яблоками, а к подаркам звонкой монетой относится с благородным отвращением[247]. Лоретка же, подобно евангельским лилиям, не трудится, не прядет <…> Ее характеру, неровному и взбалмошному, не менее, чем труд, отвратительно рабство содержанки: она предпочитает рисковать, ввязываясь в сложные авантюры и затевая многочисленные любовные интриги. Как правило, лоретка рождается в семье привратника и поначалу мечтает о карьере певицы, танцовщицы или актрисы; в детстве ей случается кое-как колотить по клавишам фортепиано, разобрать несколько первых страниц сольфеджио, выполнить несколько упражнений в танцевальном классе и продекламировать сцену из трагедии с помощью собственной мамаши, которая подыгрывает ей, вздев очки на нос.
Некоторые лоретки с грехом пополам дослуживаются до места хористки или фигурантки в Опере; но первых ролей им так и не достается. Сами они утверждают, что все дело в кознях отвергнутого любовника и что они презирают эти препоны. Чтобы петь, лоретке следовало бы отказаться от сигар и шампанского в неестественно огромных стаканах; если бы она днем проделала две тысячи батманов, обязательных для танцовщицы, она не смогла бы вечером отплясывать польку, мазурку или фротеску[248] в бальной зале Мабия. У лоретки часто есть собственный экипаж или по крайней мере экипаж, нанятый на месяц. Но так же часто она щеголяет в сомнительных ботинках с ажурными подошвами, которые с неуместной радостью улыбаются асфальту. Бывают дни, когда лоретка угощает свою собачку бланманже, бывают другие, когда ей не на что купить хлеба; тогда она покупает миндальное пирожное. Она может обойтись без необходимого, но не проживет без излишнего. Более способная на капризы, чем содержанка, менее способная на любовь, чем гризетка, лоретка постигла свою эпоху и забавляет ее так, как та желает; ум лоретки – мешанина из словечек, употребляемых в театре, в жокей-клубе и в мастерской художника. Гаварни подарил ей много слов, но некоторые из них принадлежат ей самой. Сколько-нибудь строгие моралисты сочтут ее распутной, а между тем, странная вещь! порок в ней, если можно так выразиться, невинен. Ее поведение кажется ей естественнейшей вещью в мире; она не видит ничего дурного в том, чтобы составлять коллекцию Артуров и обманывать покровителей со сливочным черепом и в белых жилетах. Она считает их разновидностью рода человеческого, созданной нарочно для того, чтобы подписывать выдуманные счета и фантастические векселя: так она и живет, беззаботная, полная веры в собственную красоту, мечтающая о нашествии бояр с тысячами рублей и высадке лордов с мешками гиней. – Кое-кто из лореток время от времени посылает кухарку снести 20 франков в сберегательную кассу; но вообще это считается проявлением мелочности и оскорбительного неверия в Провидение.
Лоретка не может быть ни моложе пятнадцати лет (в противном случае она попадает в категорию балетной крысы[249]), ни старше двадцати девяти. – Что же происходит потом? Вопрос серьезный и до сих пор не получивший удовлетворительного решения. Что происходит с ракетой после того, как фейерверк гаснет? Что происходит со вчерашними букетами и бальными туалетами после того, как праздник кончается? Что происходит со всем, что блистает, расцветает и исчезает? – Возможно, впрочем, что те лоретки, которые не выходят за чужеземных князей, возвращаются к своим истокам, а именно в каморку привратника, и кончают жизнь помощницами по хозяйству[250] [Gavarni 1845: s. p.].
Мысль о том, что именно Гаварни «узаконил» существование лоретки, следом за Готье повторяли многие из тех, кто писал об этом рисовальщике. Бодлер в статье «О некоторых французских карикатуристах» (1857) признает:
Гаварни <…> увлекаемый воображением литератора, сочиняет по крайней мере столько же, сколько видит, и по этой причине сам оказывает немалое влияние на нравы. В свое время Поль де Кок создал Гризетку – Гаварни создал Лоретку; и подобно тому, как многие стараются походить на картинки из журналов мод, иные из девушек такого пошиба, подражая Лоретке, усвоили более изящные манеры, а молодежь Латинского квартала невольно стала подделываться под студиозусов, изображенных Гаварни [Бодлер 1986: 169].
Жюль Жанен в послесловии к первому десятку литографий Гаварни в сборнике «С натуры» пишет: «Гаварни – изобретатель лоретки и ее поручитель; он ее изобрел, окрестил, умыл и украсил так, что любо-дорого смотреть» [Gavarni 1858: Dizain 1, 4].
Наконец, Шанфлери в «Истории современной карикатуры» утверждает, что Гаварни оказывал «формообразующее» влияние не только на лореток, но и на всех современных ему модников и модниц: «Светские дамы и денди подражали позам героев Гаварни. Его острый ум плодил учеников, и не одна актриса изучала французский язык по его подписям» [Champfleury 1865: 302].
Заметим, что Шанфлери говорит о влиянии не только визуального, но и вербального ряда, не только литографий, но и подписей под ними. Своеобразие этих подписей именно под литографиями Гаварни замечали не все. Например, такой в общем чуткий и осведомленный наблюдатель парижской жизни, как П. В. Анненков, писал в 1843 году:
…во всех театрах заметно декоративное направление. Вы уже знаете, что есть целые огромные увражи, где текст написан только для пояснения картинок Гранвиля, Жоанно, Гаварни. Итак, эта мода перешла на театры, и есть пьесы, написанные для связи великолепных декораций; но в первом случае можно вырвать текст, а тут уж пьесы никак не сорвешь с подмосток [Анненков 1983: 83].
Очевидно, что Анненков не делает разницы между Гаварни и другими рисовальщиками. Меж тем более внимательные наблюдатели эту разницу ощущали, хотя и не всегда ставили ее в плюс Гаварни. Приведу мнение Бодлера из уже цитировавшейся статьи 1857 года «О некоторых французских карикатуристах»:
Снимите подписи у литографий Домье, и они останутся столь же ясными и полноценными. Совсем не то у Гаварни: у него равно важны и то, и другое, и рисунок, и подпись. <…> Приведу хотя бы один пример из целой тысячи: стройная красотка с презрительной миной смотрит на юношу, с мольбой протягивающего к ней руки. «Подарите мне поцелуй, сударыня, ну хоть один, из милосердия!» – «Приходите вечером, сегодняшнее утро уже обещано Вашему отцу» <…> Заметьте, кстати, что самое интересное – подпись, рисунок сам по себе не мог бы передать все, что задумал художник [Бодлер 1986: 168–169].
Бодлер отмечает важность подписей Гаварни, но не вполне ее одобряет, поскольку, по его мнению, слово здесь занимает непропорциально большое место. Иначе оценивал ситуацию Готье, настаивавший на том, что у Гаварни изображение и текст неотделимы одно от другого:
Чтобы смысл его рисунков не пропал, Гаварни не преминул поместить под каждым из них несколько коротких фраз. Подписи эти он сочинял сам; каждая – водевиль, комедия, роман нравов в самом лучшем смысле слова. В них обнаруживается невероятное знание человеческого сердца; Мольер не выразился бы лучше; моралист может на целый день погрузиться в размышления над любой из этих подписей, отличающейся ужасающей глубиной; чаще всего невозможно сказать, фраза ли иллюстрирует рисунок или рисунок – фразу; они неразделимы; этот удивительный феномен – художник, которому жест, физиономия, облик персонажей кажутся недостаточными и который вкладывает фразу в их уста, – дает себя знать в эпохи очень простодушные либо чрезвычайно сложные. Не думайте, однако, что Гаварни был моралистом вроде Хогарта и что с помощью серии эстампов он убеждает в пагубности семи смертных грехов; он не проповедует, он рассказывает; у него вы не найдете ни возмущения, ни напыщенной декламации; он принимает мир таким как есть и не считает, что спасение человечества окажется под угрозой оттого, что во время карнавала грузчик дразнит муниципального гвардейца, а лоретка меняет Артуров, как перчатки. Он знает, что Пепельная среда непременно наступит, что Артуры растолстеют, а лоретки закутаются в шали из шотландки