про волка речь, а волк навстречь; не примите на свой счет, но у нас про вас была речь.
МАДЕМУАЗЕЛЬ ВЕРДЕ. Между прочим, госпожа Дежарден, не в обиду вам будь сказано, в доме у нас такая помойка… На лестницу выйти страшно.
ГОСПОЖА ПОШЕ. Это все толстый пудель портного с шерстого этажа, он там в конце колидора обретается. Я его насквозь вижу, этого портного, такой негодяй, что скорее удавится, чем при встрече поклонится. Ненавижу мерзавца; как таких земля носит! Я к ним, значит, поднялась; в два часа дня и не думали прибраться! Сам со своей наглой рожей делает вид, что работает; супружница сидит сложа руки и девица их тоже. Я им говорю, что я не нанималась за их собакой вытирать. А они мне: «Очень жаль, сударыня…» – и с таким видом… Ну, я им тоже ответила сухо. Они в ужасе; ни слова не сказали, а я ушла вниз по левстнице. Но теперь-то я все про них знаю: муженек доносчик, супружница никто и звать никак, а дочка понесла. Мне все прачка рассказала. А как они давеча дыню ели! Пройти невозможно; и не простую белую, а канталупу, между прочим. Хотят есть дыню – пусть едят; пусть хоть подавятся своей дыней, я не против, мое дело сторона; но если они корки выбрасывают на площадку рядом с моим ковриком, это подло, вот что я скажу.
МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Так вы говорите, сударыни, что у нас новый викарий?..
ГОСПОЖА ШАЛАМЕЛЬ. Видели мы его; до г-на Пуаро ему далеко, это точно. Во-первых, вот Лионка говорит, что латынь у него скверная.
ЛИОНКА. О да.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А ведь это язык французской религии; да и вообще это природный язык всякого человека. А женщина тоже человек. Да что там говорить, возьмите двух совсем малых ребят, посадите в одную комнату, они и заговорят по-латыни; были случаи.
ЛИОНКА. О, разумеется.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А я вот всего только женщина; положим, захочу я выучиться говорить по-казацки или по-шотландски; и что? Как захочу, так и выучусь; тут главное дело захотеть, такое дело, а выучиться это плево дело, коли хочется.
ЛИОНКА. О, разумеется. А я вот все про птичек думаю: вот кого мне всех жальче.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Я про шотландский сказала, но где шотландский, там и все остальные.
ЛИОНКА. О, разумеется. Я птичек кормлю у себя на окошке, но весь-то Париж мне не прокормить, а мне их жалко, уж так жалко[310].
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Так! Я ей слово, она мне корову… Вы мне плешь проели со своими птичками, Лионка, дайте мне покой.
МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Любезные дамы, неужели вы опять станете грызться? А с вами, госпожа Поше, что приключилось? Ни слова не говорите.
ГОСПОЖА ПОШЕ. У меня живот болит, мочи нет… последние дни кусок в горло не лезет.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Точь-в-точь как у госпожи Барди… Может, вам чаю попить?
ЛИОНКА. Даже не говорите мне про ваш чай! Это та еще гадость!
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А что он вам сделал?
ЛИОНКА. Да не мне, благодарение богу! А вот одного из моих мужей он чуть на тот свет не отправил. Который же это был? Превото? Нет, тот был блондин… Броде, что ли?.. Да, скорее всего, Броде… Нет, пожалуй все-таки Пилорель. Ну ладно, не важно. Важно, что однажды вечером он у меня слег. – Ну, я и говорю: да что же это деется? Теперь мне сдается, что это все-таки был Превото. Ну ладно, не важно… Важно, что я пошла к врачу; он тогда еще кабриолета не завел; честный был человек, говорит мне: ваш муж мертвецки пьян. – Мертвецки пьян! – Да, дайте ему чаю. – Какой такой чай? – Огородное растение. – И где оно продается? – Да повсюду. – Ну, я надеваю перендик, иду к аптекарю, тот меня посылает к бакалейщику… А бакалейщика этого я как сейчас вижу; он потом помер, а был хвать куда; говорит мне: на сколько отсыпать? Я говорю: на два лиарда[311]. А он мне: таких цен не бывает. А я ему: какие же цены бывают? Три тысячи франков, что ли? А он мне: не меньше возьми су. Я подставляю перендик. – Нет, дайте руку. Он мне в руку высыпает три жалкие черные крупинки, это за мои-то воземь су. – Чтоб я еще раз стала такое покупать, вот что я ему сказала, как сейчас помню, и пошла домой. Прихожу домой, а муженька моего Броде и след простыл… или Пилореля; не знаю, дело-то давнее. Ну, муж не иголка, заглянула в камин, а он в дымоходе. Что тут скажешь… Значит, растворяю я мой чай в воде, как бакалейщик велел, ставлю на огонь. Взбиваю, взбиваю… пробую, ужас как противно, ни вкуса, ни запаха. Я говорю: муженек мой по утрам молока не выпьет, пока водки туда не плеснет; он эту дрянь в рот не возьмет. Ну, я прибавила немного вина, немного кофе… огурчик положила, горчицы, телятинки, компоту подлила, потом еще половинку пряника, пару редисок, соли с перцем; взбиваю, взбиваю; еще лук-шалот; взбиваю: получилось пюре, еще немножко повзбивала и дала ему; он даже доесть не успел, как у него все назад пошло… во все стороны… Три дня он болел; ему это весь желудок взбутетенило… Вот какая гадость этот ваш чай![312]
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. А были люди, которым помогло. Ага, вот и госпожа Дютийуа пришла! Значит, можно начинать; у меня голос самый громкий, я и буду читать. Мы остановились на том, что Роземонду оставили наедине с дочкой… и угрызениями совести. Сейчас найду… «Стремительный отъезд…» Нет, это мы уже читали. «Он оседлал своего аргамака…». Это мы тоже читали, Лионка еще сказала, что аргамак – это табурет. «Каждое утро Надир сорывал цветы, дабы украсить ими чело своего родителя…». И это мы читали. Так! Додоф, ты что там делаешь? Ты опять трогаешь свечку; у тебя опять все руки в сале! Посмотрела бы я, как бы ты стал сорывать цветы, чтобы украсить лицо своего папаши… Вот, наконец! Нашла: «Злополучная мать, сказала она, ты погубила собственную дочь, а виною всему чувства, которые ты взрастила в душе этого…» А дальше я не могу разобрать. «х, е, хе, р…»
ЛИОНКА. Ну, тогда понятно.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Это ни к селу ни к городу, Лионка, что вы несете. «Взрастила в душе…»
ЛИОНКА. Ну, дальше.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН, читает по буквам. Р, у, в, и, м, а.
ЛИОНКА. Херувима! Это испанец. Про него раньше не говорилось.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Это такой же испанец, как я канатная плясунья; это просто автор так пишет.
ГОСПОЖА ШАЛАМЕЛЬ. А помните автора, который здесь у нас жил? Мне он ужасно нравился; хотя он, конечно, был господин Оригинал. Интересно, что с ним сталось? (В ворота стучат.)
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС. Мадемуазель Полина!
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Какая еще Полина?
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС. Полина Фреде; она дома?
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Это, что ли, из тех, что вчера вечером въехали?
ХРИПЛЫЙ ГОЛОС, раздраженно. Говорят вам, Полина, вы что, оглохли?
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да, сударь, она дома. Хорошенькие у них друзья!.. Господи боже ты мой! Что же это за грубиян! (Продолжает читать.) «Злополучная мать, сказала она, ты погубила собственную дочь, а виною всему чувства, которые ты взрастила в душе этого…» (В ворота стучат.)
ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Мадемуазель Полина?
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Дома она, дома; пятый этаж, левая дверь. Так, вот и другой; тут у них прям Лоншан какой-то[313].
ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Сам знаю. Пойду и найду.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Он знает. Он пойдет и найдет. А девицы только вчера въехали; что ж, он там спал, что ли?
МАДЕМУАЗЕЛЬ РЕГИНА. Вы думаете?.. Ужас какой!.. Что, если мой Господин узнает, что в доме водятся такие особы… к нему ведь ходит сам г-н кюре!
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. «Злополучная мать, сказала она, ты погубила собственную дочь, а виною всему чувства, которые ты взрастила в душе этого…» (В ворота стучат.)
ПОЧТАЛЬОН. Три су.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. За кого?
ПОЧТАЛЬОН. За третий.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Вот интересно, почтальон, вы что же думаете, я прямо разбежалась выкладывать деньги за третий этаж? Да ни за что в жизни. Я за них уже девять су отдала, а в ответ ни гласа, ни воздыхания… С меня хватит.
ПОЧТАЛЬОН. Да ладно вам, вспомните про Новый год; три су.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ваша правда. Тетушка Поше, с вашего позволения, вон там у вас над головой на полке, рядом с рамочкой, кошелок; можете мне передать? А вы, Лионка, чуть подвиньтесь… Вот вам три су, отличные су.
ПОЧТАЛЬОН. Такие су вы мне не суйте; я жду три су.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Опять не слава богу! Ну вот вам другие, со Свободой[314].
ПОЧТАЛЬОН. Это годится.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Окошко за собой закройте… ушел. Они теперь как должность получат, так начинают грубить, как свиньи. То ли дело раньше! Дядюшка моего мужа в Версале, в королевских конюшнях служил встремянным; надо было видеть его в обществе… (Читает.) «Злополучная мать, сказала она, ты погубила…»
ЗВОНКИЙ ГОЛОС, в окошко. Два раза она дома, ваша мадемуазель Полина!
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ну, значит, вышла, а может, занята.
ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Чем это она занята?
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Но, сударь…
ЗВОНКИЙ ГОЛОС. Заткнитесь… И ворота мне откройте.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ворота за собой закройте… Что?.. Что вы сказали?.. Деревенщина, грубиян, скотина неотесанная. Я в присутствии ребенка повторить не могу, что он сказал. Завтра все расскажу домобладельцу… Веселенькие три месяца у меня впереди. Ах боже мой, у меня все из рук валится, право. «Злополучная мать, сказала она…» (В ворота стучат.)
Г-Н ПРЮДОМ. Г-н Дюфурнель дома?
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Да, сударь. Вы знаете, куда идти?
Г-Н ПРЮДОМ. Последние три десятка лет…
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Ах да, правда.
Г-Н ПРЮДОМ. Позвольте мне зажечь свечку.
ГОСПОЖА ДЕЖАРДЕН. Конечно, сударь.
Г-Н ПРЮДОМ. Тысяча благодарностей. Я закрою окошко; тысяча извинений.