[318]) – но и он тоже искупает эти изъяны добротой нрава и приверженностью республиканским идеалам.
Бальзак, Гюго, Жорж Санд верят в искренность убеждений описанных ими республиканцев, а Делеклюз – нет, и в его изображении лишенные убеждений суровые или разгульные республиканцы немедленно превращаются в неучтивых грубиянов[319]. Делеклюз так же отказывается верить в искренность убеждений республиканцев, как и в искренность отчаяния «сынов века»; вдобавок он вполне безосновательно отождествляет первых и вторых, хотя на самом деле представители «золотой молодежи» страдали от безверия в идеалы, видные же члены республиканского лагеря были законченными идеалистами и исходили из того, что «земное не главное, что лучше быть свободным, чем счастливым, что наш род повинуется не одному сладострастию» [Weill 1899: 334].
Противоположность подхода к изображению и пониманию юношества снаружи и изнутри можно продемонстрировать на примере одной детали. В очерке «Об учтивости в 1832 году» Делеклюз упоминает такое свойство своих отрицательных героев, щеголей и повес Старого порядка или грубиянов-республиканцев новой эпохи, как привычка «плевать в колодец, чтобы смотреть на круги, образующиеся на воде». Это – очевидная реминисценция из комедии Мольера «Мизантроп» (д. 5, явл. 4). Здесь «плевать в колодец» – занятие «длинного верзилы виконта», которое в своем язвительном письме осуждает Селимена. И у Мольера, и у Делеклюза плевание в колодец – подлежащее осуждению занятие неприятных персонажей. Между тем чуть позже публикации очерка Делеклюза была опубликована пьеса Альфреда де Мюссе «Лоренцаччо», где (д. 2, сц. 6) это же занятие объявляет своим любимым – назло собеседнику и для отвода глаз – заглавный герой, близкий автору и воплощающий в себе черты разочарованного «сына века» (хотя и не века девятнадцатого). Пьеса Мюссе впервые увидела свет в первом томе его двухтомника «Спектакль в кресле», выпущенном, согласно Bibliographie de la France, 23 августа 1834 года, а тринадцатый том «Книги Ста и одного» появился, как уже было сказано, 14 декабря 1833 года, так что Делеклюз мог ориентироваться только на Мольера. Однако эти два почти синхронных «плевания в колодец» – еще одно свидетельство того, что Делеклюз описывает примерно то же душевное состояние, что и Мюссе, – только не изнутри, а извне, не сочувственно, а равнодушно и насмешливо.
И это неумение или нежелание понять логику чувств другого человека, приравнивание и разочарованного идеалиста, и сурового республиканца к претенциозным смешным «маркизам» показывают, увы, ограниченность того восхваления учтивости и уступчивости, которому Делеклюз вполне искренно предается в своей статье. Если учтивость, по Делеклюзу, – это путь к «совершенству – уважению и любви к ближнему», то сам апологет учтивости от этого совершенства крайне далек.
Разумеется, насмешки над «бытовым республиканизмом» и отказ признавать серьезность убеждений, исповедуемых молодыми республиканцами, встречаются отнюдь не у одного Делеклюза. Вот один из множества примеров: в анонимном (но, как сейчас считается наиболее вероятным, принадлежащем Леону Гозлану) очерке, посвященном типажу «юнофранцуза»[320], который носит бороду и помешан на Средневековье, говорится среди прочего: «Юнофранцуз патриот, порой республиканец. Но это только ради несходства. Он не одевается как народ; он не ест и не говорит как народ. Напротив, он бы покраснел от стыда, если бы уподобился народу. Но он защищает народ, потому что народ порывист, груб, драматичен, крепок, цветист и бородат» [Le Figaro. 30.08.1831; Bénichou 1973: 433–434; ср.: Готье 2022: 2, 638]. Очерк Делеклюза на этом фоне интересен тем, что в нем переплетаются две темы: мысль об учтивости как элементе, который «смазывает все бесчисленные шестеренки социального механизма и позволяет им двигаться», и брюзгливые насмешки над юным поколением, чьи проблемы автор замечает, но оценивает не изнутри, а снаружи, а потому не верит в их серьезность. Темы эти входят в противоречие. Вторая опровергает первую. Теория в очередной раз расходится с практикой. Но это не делает ни ту, ни другую менее любопытной.
Около двух тысяч лет назад было признано, что политика зависит от нравственности. Эта истина довольно редко претворяется в жизнь, хотя несомненно, что цель политики состоит в том, чтобы подавлять природный эгоизм человека и объединять разные человеческие интересы ради пользы и удовольствия общества. Итак, очевидно, что политика имеет целью цивилизовать людей. Что же касается учтивости, это промежуточное и практическое средство, с помощью которого нации освобождаются, очищаются от эгоизма и варварства – двух недугов, которые так схожи между собой, что у меня есть большой соблазн смешать их воедино.
Учтивость сопутствует нам в употреблении всех наших способностей. Она принадлежит к числу религиозных обязанностей; она помогает сильным мира сего смягчать действие своей власти, а подданным – отыскивать способы защитить свои права и утвердить истину. Ни политические и литературные споры, ни частные разговоры не могли бы стать глубокими, вполне откровенными и, следовательно, полезными, когда бы не учтивость, которая смазывает все бесчисленные шестеренки социального механизма и позволяет им двигаться; более того, правила хорошего тона, упорядочивающие все, вплоть до наших жестов, защищают даже внешнее благополучие каждого.
Учтивость сердца, ума и манер – вот ступени, по которым поднимается человек цивилизующийся, чтобы отречься от эгоизма и достичь совершенства – уважения и любви к ближнему.
От этого совершенства мы еще очень далеки. Тем не менее – и несмотря на частые перерывы в распространении учтивости, перерывы, об одном из которых, сегодняшнем, я и поведу речь, – французское общество идет вперед.
Вещь разом и примечательная, и вдохновительная: прогресс наблюдается в массах, в так называемых низших сословиях, тогда как перерывы особенно часты в том, что считается избранным обществом. Буржуа, купцы, ремесленники, рабочие, даже чернорабочие усвоили сегодня основные правила учтивости, предупредительность и своего рода изысканность в манерах, неведомые людям этих профессий двадцать или тридцать лет назад. Напротив, нередко можно натолкнуться на немалую резкость в разговорах с деловыми людьми или государственными чиновниками. Резкость эта порою неприятно поражает взор и слух в палате депутатов и доходит до неучтивости в поколении людей от шестнадцати до тридцати лет, чьи будущие успехи зависят от развития их ума и талантов. Их можно сравнить с теми эгоистами, которые, прокладывая себе дорогу в густой толпе, раздвигают ее локтями, не смущаясь тем, что толкают и разъединяют стоящих рядом родственников, и не выказывая ни малейшего почтения к этой толпе, которая из чувства самосохранения ведет себя уважительно и учтиво.
С одной стороны – дух семейственный, с другой – дух холостяцкий, под влиянием которого человек вторгается в общество, подобно тому как гвоздь, забиваемый молотком, вонзается в дерево и раскалывает его. У людей, проникнутых этим вторым духом, манеры неотполированы, а поступки неполитичны.
Глядя на вещи с некоторой высоты, мы убеждаемся, что в наши дни люди трудящиеся сравнительно более учтивы, чем люди зажиточные или занятые деятельностью туманной, якобы умственной. Первые доказали это своим поведением после июльской победы в Париже и вообще во Франции, ведь бойцы и победители неукоснительно обходились с побежденными и изгнанными так учтиво и почтительно, как только можно, чтобы удостоиться восхищения грядущих поколений. Таково положение дел в общем виде, если же требуются детали, достаточно побывать в домах мелкой парижской буржуазии, на фабриках, в магазинах, на рынках и вообще повсюду, где живут люди солидные, занятые трудом и заботящиеся о своем семействе, чтобы обнаружить там учтивость сердца, а порой и ума, а также манеры в высшей степени приятные.
Разумеется, учтивость в этих классах далека от совершенства; однако внимательный наблюдатель не может не удивляться степени ее развития, особенно если учесть, как мало времени остается у людей трудящихся на то, чтобы изощрять свой ум и улучшать манеры, – ведь даже большинство людей, обладающих богатством и досугом, продвигаются по этому пути чрезвычайно медленно.
Но я ведь сочиняю не сатиру и потому обязан объяснить это явление. Между развитием ума у детей, взрастающих в достатке, и у тех, которые с малых лет должны зарабатывать себе на хлеб, есть существенное различие. У последних ум развивается одновременно с характером; очень рано они приобретают точные понятия о том, кто из окружающих выше их в отношении телесном, интеллектуальном и социальном, а кто – ниже; нужда открывает им однажды, что в обществе все связано со всем и человек никогда не сможет жить в нем ни совершенно отдельно от остальных, ни вовсе независимо.
Что же касается детей, воспитанных в достатке или даже в роскоши, с ними дело обстоит совсем иначе. Воспитание искусственное, литературное занимает их слишком сильно для того, чтобы характер их формировался одновременно с умом, а потому им часто недостает опытности практической. Они выучиваются учтивым манерам, они могут обзавестись учтивостью ума, но то уважение к ближнему, ту любовь к нему, какую я называю учтивостью сердца, начинают они испытывать обычно, лишь если на долю их выпадает какое-нибудь несчастье.
Пословица права: крайности сходятся; поэтому учтивость манер, пусть даже она не более чем внешнее выражение учтивости сердца, всегда весьма способствовала сближению тех классов общества, которые по происхождению, титулам и состоянию отстояли один от другого особенно далеко. При Старом порядке часто случалось, что знатный вельможа, высокомерный в общении со своим нотариусом и банкиром, притворялся чрезвычайно любезным, когда имел дело с портным или сапожником. В этих случаях учтивость порой заменяла ходячую монету; все помнят, как Дон Жуан платил долги г-ну Диманшу