Глава 21
Суровому полицмейстеру я тогда сбивчиво выдала наспех придуманную историю: что человек я в городе новый, а на гостиницу денег нет, вот и ночую где ни попадя, пока работу не найду…
– Мда, – закатил глаза человек с пронзительным взглядом. – Ну вот кто так врёт, мейсе, ей-богу? Никакой фантазии… Не умеешь – не берись. Ладно, говори правду. К любовнику от родителей сбежала? Вывозили они тебя летом на побережье, там на курорте и познакомилась с каким-нибудь горячим ловеласом. Южане – они такие… Сердечко твоё по возвращении не выдержало разлуки, вот и сбежала к нему, но до Бреоля не доехала – денежки на полпути закончились…
– Всё так, – пискнула я.
– О, или, наоборот, от любовника? Соблазнил какой-нибудь страстный офицер в вашем пограничном городке – у них это на спор запросто, а жениться отказывается. Или родители против, потому что никакой он не офицер оказался, а так, денщик. А ты, значит, и сбежала под покровом ночи, куда глаза глядят, когда поняла, что грех уже не скрыть… Какой уже месяц носишь – третий, четвёртый?
– Третий, – почти натурально всхлипнула я, думая, как сбежать от страшного человека.
– Во! – важно поднял полицмейстер указательный палец перед собой. – Поняли, мейсе? Дайте собеседнику самому всё додумать, а потом только поддакивайте – вот тогда самая убедительная ложь и выходит. А сами лгать не беритесь, коли не горазды…
Я только удивлённо подняла на него перепуганные глаза.
– Значит, так, – продолжил он уже строгим тоном, прожигая меня взглядом. – Пытать, кто такая, не буду; вижу, что и так худо. По первости тут живи, всё равно хозяев ещё долго не будет, хоть и погасили они долги за землю. Но не борзей. Мне тут в Альмате дармоеды не нужны. Работу найди. Подзаработаешь – с жильём подсоблю. Ко мне в участок заходить будешь каждую неделю, отчитываться. Двадцать шесть-то есть?
– Нет, – прошептала я, наконец, правду. – И я отцу наврала, что у меня тут дядька живёт. Они с маменькой в разводе, вот он и не стал уточнять у неё, есть ли действительно такой.
– Во как, – почесал бритый затылок полицмейстер. – Что, совсем житьё у отца припекло?
– Совсем, – выдавила я, а на глаза навернулись настоящие слёзы.
– Эх, ещё и рыжая… – покачал он головой. – А вашей породе, как известно, и так счастья не видать. Ладно… Будет тебе дядька. Только и ты уж, «племяшка», смотри у меня – не подведи.
В старом особняке, из которого всё более-менее ценное отец давно вывез, мне и самой жить не хотелось. Будто я до сих пор была связана посредством него с семьёй, родной мне по крови, но чужой по духу. Так что я поначалу устроилась в городской архив, совмещённый с библиотекой, и там же мне выделили каморку. Там было тихо и пусто, а книги с детства были моими лучшими приятелями. Иногда архивариус подкидывал подработку, и тогда я систематизировала завалы и составляла каталоги в частных библиотеках местных жителей. Даже в кабинете Скоропута Райкконена, превращённом в архив давних дел, я знала каждую папку – самолично там наводила порядок.
С появлением в Альмате растунций хорошие деньги стали приносить эрба-кристаллы. Меня к ним саму тянуло. Со временем на моём счету в местном банке образовалась приятная сумма, так что Уна Райкконен смогла себе позволить съёмную квартиру. Первую я снимала в доме, где жил Натан, тогда мы и подружились.
Полицмейстера Скоропута Райкконена тут, может, и не водилось до моей придумки, но этого уже было не узнать. По словам местных, он тут всегда был, а в полиции служил с самых юношеских лет. А что имя такое странное – так это вы, мейсе, других местных имён не слыхали!
И всё шло складно. Скоропут Райкконен оказался человеком тяжёлым и порой жёстким, но добрым и сочувствующим в глубине души. Он честно строчил письма моему отцу раз в полгода. Тот даже несколько раз высылал денег на моё содержание. Тогда я вела весь участок в лучший ресторан города и велела замотанным сотрудникам пить, есть и гулять от всей души за мой счёт. Не деньги мне от семьи нужны были. Ох, не деньги… И не сейчас, а раньше, когда я отчаянно нуждалась в другом.
Но моё пребывание в Альмате подходило к концу – завтра мне исполнится двадцать шесть, и я полностью выйду из-под опеки. Я рассчитывала продать особняк и переехать в Бреоль, но вдруг всё пошло кувырком…
Ехать в столицу мне никак было нельзя. Вряд ли маменька смирится с утратой статуса придворной дамы, а потому я внезапно стану её любимой доченькой. А это ещё страшнее, чем быть нелюбимым первенцем. И свои дальнейшие планы она, конечно же, пожелает воплощать уже моими руками. А, насколько мне было известно, маменька активно участвовала в подковёрной дворцовой жизни. Быть втянутой в эти интриги – что может быть хуже?..
Нет, нет и нет.
– Теперь я тебя понимаю, – кивнула Агата. – Бежать из семьи, чтобы снова увязнуть в этом болоте…
Всё это я рассказала подруге, опустив два момента: что дядьку Скоропута я придумала, и о том, что в Брадстанне у меня называли «предмагией», а в Деннети (и порой в Альмате) ведьмовством.
– И ещё кое-что, – задумалась я. – Это всего лишь домыслы… Я понимаю, что местная знать сейчас зубами будет выгрызать это назначение для своих дочерей. Но у меня странное ощущение, что не только они попытаются вмешаться. Причём не устранить неугодных девиц, а, наоборот, привлечь на свою сторону наиболее перспективных… Вот только что это за сторона и что это за люди – я пока понять не могу. Считай, предчувствие. Просто хочу предупредить.
– Хм… – задумалась Агата. – Знаешь, а в твоих словах есть смысл. Предложение об оранжереях в Этернаполисе я ведь получила буквально этим утром. Я ещё подумала: зачем бы моему покупателю в столице самому ехать ко мне и обещать эксклюзивный договор…
– В обмен на что? – насторожилась я.
– Да вот это-то самое странное… Такое щедрое предложение и практически даром. В случае, если я всё же поеду в столицу придворной дамой, то кто-то из парламентских шишек, чуть ли не из первых советников, готов сдавать мне прекрасные помещения под оранжереи всего за один сторин в месяц. Вроде как он сам заядлый ботаник, потому готов предоставить такую возможность благородной мейсе из Альматы. Ну, видимо, в обмен на лояльность к этому самому советнику. Я вот пока понять не могу – постель тут имеется в виду или что другое. А, на месте разберёмся! А я такой шанс упускать не стану.
– Просто будь осторожна, – посоветовала я, испытывая лёгкое беспокойство.
– О, в этом не сомневайся, – подмигнула Агата.
Немного прибитая собственными откровениями, я вернулась домой. С одной стороны, стало легче, что выговорилась; с другой – вновь печалили почти забытые воспоминания.
– Уна, моя несчастная и прекрасная Уна, – влился сочувственный шёпот мне в ухо.
Поганец нагнал меня у ворот особняка. Я о нём и забыла. Вот бы его прямо от бокала с вином в баронском саду оттащило. Но нет, вином от него не пахло. Эрик обнял меня сзади и сильно сжал в объятиях.
– Недолюбленная, всюду чужая, – тихо продолжил он. – Так вот что с тобой не так.
Я замерла. И напряжённо спросила:
– Ты что, гад, под окном подслушивал?
– Дорогая, какого ты обо мне мнения! – возмутился поганец и поцеловал в макушку. – Конечно же, да.
– Прокляну, Эричек.
– Согласен. Но давай завтра. Даже послезавтра. Кажется, я понял, что тебе нужно. И как спасти от тебя весь мир, чудовище моё.
– Да с чего я чудовище-то? – вскипела я. – Не в первый раз так называешь! И ничего я не ведьма… Не чудовище! В смысле, это не я, чего бы там ни говорили!
– Хорошо, – оборвал меня Эрик. – Не чудовище и не ведьма. Сердце моё. Так лучше?
И я вдруг не нашлась, что ответить. Никто не называл меня «своим сердцем» даже в шутку. Никто не целовал меня в макушку и не обнимал до этого так ласково. И я не знала, просто не знала, как на это реагировать!.. Кроме как привычной грубостью.
– Клешни свои убрал, сердцеед корыстный, – сказала я. Только вышло не сурово, а как-то жалобно. – Брать с меня нечего, сразу говорю. Вряд ли моя маменька обо мне в завещании вспомнит, так что зря стараешься.
– Дай мне два дня, – Эрик только обнял ещё сильнее и пристроил подбородок на моей голове. – И я тебе покажу, каково это: быть любимой не за что-то, а просто так. Хотя в твоём случае и вовсе вопреки.
– Трепло столичное, – буркнула я.
– Хамка степная, – не остался в долгу поганец. – Пойдём спать уже.
На втором этаже Эрик галантно открыл дверь моей спальни, пропуская внутрь, и проследовал за мной сам. Я вопросительно обернулась.
– Комнатой не ошибся? В последний раз объясняю: это моя спальня. А твоя – напротив.
– Мне больше нравится там, где ты, – нахально заявил Эрик. – Детка, мы ведь уже трижды ночевали в одной постели, могла бы и привыкнуть. Да и я почти привык, что ты лягаешься по ночам, но надо закрепить… И вообще, в первый раз ты сама ко мне пришла!
– Да тебя кошмары тогда мучили! – возмутилась я.
– А тебя потом мучило одиночество, – поиграл бровью поганец. – Детка, просто не спорь.
– Слушай, а ты чего так нагло себя ведёшь? Не знаю, что за нравы там у вас в столице, а я с первым встречным спать не собираюсь… Да блин! Проехали… Я не в этом смысле. И вообще, я… у меня, может, парень есть! Да, точно! Очень большой и грозный! Он просто очень занят сейчас!
– Натанис Брант, что ли? – заржал Эрик. – А Хильда, которой он сейчас так занят, и сам Натанис в курсе, что ты его девушка?
– Ты… – оторопела я. – Ты про Натана откуда знаешь-то?..
– Так он у Скоропута на довольствии состоит. Знаешь, сколько сплетен через его парикмахерскую проходит? Он же половину города стрижёт. Дядька твой мастак, конечно, информацию собирать – не поспоришь… Думаешь, он просто так к твоему Натану каждые три дня усы ровнять ходит?
Я только глазами захлопала. Даже в голову не приходило. Над любовью Скоропута к его роскошным усам потешались многие.