– А ты, значит, на них как раз деньгу и рубишь?
– Ну, это я так, для забавы скорее…
– А чем ты, тётенька Уна, вообще тогда занимаешься?
– Живу, – мрачно буркнула я. – Всё, утомил! Иди! Мне подумать надо… И одеяло мне подоткни поплотнее. А лучше вообще с головой накрой, чтобы я тебя не слышала и не видела.
Желание замотаться в одеяло меня преследовало с самого утра, но на фоне более важных естественных потребностей я не придавала ему значения. Зато сейчас оно стало невыносимым.
– Ой, да, вот так хорошо… – простонала я. – И ещё сверху накинь что-нибудь… И тоже подоткни…
Пусть малец думает, что хочет, а мне наконец-то стало комфортно. В душной темноте было так хорошо, так уютно… Незаметно я снова провалилась в сон.
Через какое-то время я почувствовала, как прогнулась кровать, а под покрывало уже влезла любопытная мордашка. Слабые закатные лучи, проникшие в мой уютный кокон, резали глаза. Каким-то образом я сумела свернуться калачиком во сне, но по пробуждении вновь не смогла пошевелиться.
– Тётенька Уна, тебе поесть надо, уже вечер почти. И это… пелёнку сменить?
– Изыди, – с трудом приоткрыла я один глаз, морщась от света. – И ещё что-нибудь сверху накинь. Там шуба в шкафу есть.
– Не, ну так не пойдёт… Ты же сопреешь вся! Ну-кась, дай лоб потрогаю – морозит тебя, что ли? Простыла?.. Нет, вроде нормальная…
– Прокляну, – сонно пробормотала я. – Отстань. Мне и в гнезде хорошо.
– Да что с тобой? – не на шутку встревожился Эричек. – Давай доктора позову! Я ж думал, ты дурью с утра маешься! Меня проверяешь! Ну, насколько я полезный. А ты чего-то совсем нехорошая! От света шипишь! И чего тебе всё лицо волосами опутало? Задохнёшься же!
– Отвали, Эричек, – с трудом выдавила я. – Я… Я тут окукливаюсь, похоже. Будешь мешать – вообще никогда не вылуплюсь.
– А, так ты всё же древесная ведьма, а не травяная, – почему-то обрадовался малец. – Это у тебя инициация типа такая, да? А выйдешь помолодевшая и ещё сто лет миру пакостить будешь?
– Да чёрт с тобой, ведьма так ведьма, уйди только…
Но малец уже закрыл разрытое окошко в постельном коконе, придавил чем-то ещё сверху, и мой ответ заглох в многослойном пироге тряпья.
– Если помолодеешь, как вылупишься – точно женюсь, – доверительно прошептал он, сделав новый подкоп в районе затылка. – Ладно, спи, куколка Уна…
Хорошо, что он просто наивный ребёнок. Поверил на слово и всё, даже убеждать не пришлось. А то без проклятий, боюсь, в этот раз точно не обошлось бы, и плевать, чем бы это снова для меня обернулось.
Глава 6
– Ах-ах, бедное дитятко! – дуэтом квохтали Китти и Либби, нарисованные дамочки в давно устаревших рюшечках. – Нет, нет, она тебя обязательно признает! Иначе со свету сживём! Ну как же – родную кровиночку прятать да в чёрном теле держать… Имени своего не дать! Ах, Ву́льфичек, деточка ты наша несчастная!..
Рамы у портретов блестели подозрительной чистотой, а недовольно поджатые губы у дамочек были смочены чем-то влажным.
Несчастная деточка развалилась в кресле и потягивала из бокала хозяйские запасы белого вина.
– Ээ-эй! – возопил малец, мотнувшись всем тщедушным тельцем от моей затрещины.
– Ээ-эй! – возмутились Китти и Либби. – Вульфичек для нас вообще-то дегустирует! Мы последние тридцать лет спать не можем – нас очень интересует урожай восемьдесят первого: повторились ли в купаже те же луговые нотки, что в шестьдесят седьмом…
– «Вульфичек»? – зловеще протянула я, с грохотом припечатав портреты лицом к стене.
– Эрик Теодор Маркус Ву́льфорд, – пискнул малёк. – А ты вылупилась уже, тётенька Уна, да? Вот как заново родилась, я сразу заметил! Красивая – глаз не оторвать! И рука крепкая, почти как у молодой!
От второй затрещины Эричек ловко увернулся.
– И кушать, наверное, хочешь? – заискивающе спросил он. – А я тебе мяско с овощами потушил.
Не знаю, что это за обратка такая была, но в какой-то момент я проснулась бодрой и полной сил. Во всём теле была необъяснимая лёгкость, едва ли не летать хотелось. Я ещё хотела взмахнуть руками, представив их крыльями, но подумала, что это совсем уж глупо будет.
Есть действительно хотелось. В себя я пришла лишь к обеду следующего дня. Хм, а не так уж плохо всё вышло. Выспалась, опять же. Вот бы оно всегда так – просто отключаешься на двое суток и всё, никаких больше нехороших последствий в виде приставучих мальцов или наглых поганцев с заброшки.
Эричек с аппетитом уплетал жаркое, откусывая за раз по половине огурца и пропихивая всё внутрь ломтём хлеба.
– Да подавишься же, – не выдержала я. – И жуй хорошенько, а то животом маяться будешь.
– Мж-жую, – промычал мальчонка. И задрал верхнюю губу, блеснув белым рядом.
– Это как у тебя зубы так быстро растут? – опешила я.
– Кушаю хорошо, – похлопал он глазками. – Тётенька Уна, а ты своё будешь доедать? А то мне питаться усиленно надо.
– Ну-ка, встань, – прищурилась я на него. Эричек послушно вскочил. – Да выпрямись ты! А, нет, показалось… Думала, ты помельче ростом.
– Ты морковку кушай, от неё зрение улучшается, вот и казаться не будет.
– А от ремня – болтливость уменьшается.
– О, а ты выпоротник не пробовала? – оживился малец. – Я на рынке видел: такой интересный! И стрекалами своими – вжух-вжух! Принести тебе завтра? Только, чур, на мне не пробовать! Я халосый мальчик. Можно на Море, она всё равно ничего не почувствует…
– Оставь бедное убоище в покое. Так, ладно. Завтра пойдём тебе одёжку новую присмотрим, а то штаны коротковаты. Слушай, а ты точно не был мельче? Вроде вчера штаны как раз по длине были.
– Я вчера худенький и голодный был, вот и спадали немного. Ты не переживай, мамка Уна, сам себе обновки справлю. А ты своими ведьмовскими делами занимайся – растунций там сходи насобирай, проклятия новые разучивай, я тебя от работы отвлекать не буду.
– Тебе сколько раз говорить… – начала закипать я.
Но Эричек уже привстал на цыпочки, звонко чмокнул меня в щёку и забрал моё недоеденное блюдо себе. Я и махнула рукой.
Дел на самом деле хватало. Надо было перевезти вещи от Жука, раз уж я тут снова застряла на неопределённый срок. Ещё наведаться на почту и проверить письма на своё имя. Посмотреть, что там малец с рынка приволок, и спросить Мору, что ещё докупить. Сходить по паре адресов, узнать, нет ли для меня работы. Да, школу бы ещё найти. Надо этого оглоеда к учёбе пристроить. Малец он смышлёный, не пропадать же таланту. Желательно, на полный пансион, чтобы глаза не мозолил.
Вернулась я ближе к ночи, нагруженная вещами и продуктами. Мора, опечаленная вынужденным существованием в неупокоенной плоти, вяло переругивалась с бестелесным Фрэнки. Генриетта с интересом наблюдала за ними, устроившись в углу под потолком и чистя два апельсина одновременно двумя парами мохнатых лапок. Из-под паркета в гостиной неуверенно пробивался тонкий стебелёк неопознанной растунции.
– Эдвард, ату, – скомандовала я копошащемуся под креслом горничному. Бессловесный помощник замер и радостно пополз к чужеродной зелени, перебирая щётками.
Китти и Либби притворялись нарисованными, но стоило мне отвести пристальный взгляд, как их глазки начинали масляно поблёскивать, а сами они тонко хихикать. Перед разожжённым камином обнаружился и сам малец с ворохом необычных имён.
Кажется, прислуге в этом доме он пришёлся по душе. Китти и Либби тут же зашикали на меня, чтобы не разбудила ненароком. Пугливая и недоверчивая Генриетта бесшумно свесилась с люстры и укрыла мальца невесомым пледом из паутины собственного изготовления. Покраснела, тряхнула золотистыми кудряшками и снова растворилась под потолком.
Эричек свернулся калачиком на медвежьей шкуре и являл собой до того умильную картину, что я сама растрогалась. Я тихо опустилась рядом. Что же ты за ребёнок такой странный, что за судьба у тебя непростая? А ведь действительно ангелок, когда спит. Щёчки круглые, нежные, раскраснелись от близости огня. А будущие черты лица всё равно уже просматриваются. И чёткая линия скул, и прямой гордый носик. Ох, отбою от девок не будет, когда подрастёт. Да ещё с таким языком подвешенным. Ладно уж, вырастим как-нибудь. Не последний кусок хлеба отбирает. Может, у меня и свой такой когда-нибудь появится, всё опыт.
Улыбнувшись, я погладила мальца по каштановым завиткам. Тот во сне ещё засопел, нащупал спросонья мою руку и уткнулся в ладонь лицом, будто котёнок. Одно сплошное умиление. Да чёрт с тобой, Эричек, оставайся. Я потянулась за подушкой, чтобы устроить его поудобнее, и тут мой взгляд упал за кресло…
В фарфоровой чашке чернела кофейная гуща. В парное ей блюдечко была воткнута по центру наполовину выкуренная сигара. И рядом стояла початая бутылка лучшего бренди из хозяйских же запасов.
– Ах ты, паршивец мелкий! – выругалась я в полный голос, и всё умиление разом слетело.
Паршивец дёрнул ножкой, но даже не проснулся.
Нет, зря я выпоротник не купила. Эричек сладко почмокал губами, и у меня рука не поднялась выдать ему очередную затрещину. Ладно, спи уж, утром получишь по полной…
Утром меня разбудил восхитительный аромат жареной грудинки и кофе. От Моры такой любезности не дождёшься: она считает, что поедание умерщвлённой плоти животных – издевательство над её неспособностью обрести покой. Если не в земле, так хотя бы в чужом желудке. При этом убоище страшно не любила Генриетту за то, что та отпугивала крыс и мышей от дома и тем самым мешала ей развоплотиться преждевременно.
Может, тогда не сразу прибью мальца за вчерашний кутёж, если так расстарался.
– Тётенька Уна, завтракать айда! – радостно пропищал Эричек, но голос его внезапно дал хриплого петуха и мальчонка, ойкнув, схватился за горло.
– Так тебе, оглоед. Будешь знать, как сигары курить, – мстительно сказала я, потирая спросонья глаза.
А когда протёрла, то не поверила им. Эричек за ночь будто вымахал на добрый десяток сантиметров. Над верхней губой у него проклюнулся трогательный пушок, брови стали гуще и темнее. А когда я отняла руки от его горла, то заметила намечающийся кадык. Вот тогда и перепугалась. Может, это я его неосторожным словом покрыла? Да вроде нет…