Свежим ноябрьским вечером в библиотеке Краснопресненского района на улице… (впрочем, название улицы можно опустить) произошел странный, если не сказать курьезный случай. Некто Сергей Петрович Воронец, ранее в читателях не значившийся, попросил дать ему под паспорт Апокалипсис. Посетитель был моложав, элегантен, держался с достоинством, в глазах — ум, в висках — седина.
Библиотекарша Верочка отложила в сторону карточки, которые обновляла своим каллиграфическим почерком, хотела достойно ответить, но смутилась вдруг и пошла звать старшую — Нинель Саввишну, пусть сама разбирается в сложной ситуации. Из-за книжных полок донесся недоумевающий, тревожный шепот, который отнюдь не озадачил посетителя. Он стоял, пристально глядя перед собой, но пристальность его была безотносительной, неконкретной. Воронец не видел ни полок, ни отдельно взятых книжных корешков. Казалось, взор его силился пробиться через некую стену, расположенную не только за пределами библиотеки, но и самой Москвы. Словом, очень, очень далеко.
Нинель Саввишна подошла к столу, нервно одернула кофточку, взбила и без того пышные волосы. Излишняя суетливость движений и легкое беспокойство на худом и, пожалуй, миловидном лице ее никак не относились к посетителю. Сама быстро летящая жизнь поддерживала в ней состояние вечной тревоги.
— Апокалипсис вам нужен для научной работы?
— Почитать… и вообще… для научной.
Голос у посетителя был глухой, хрипловатый, что как-то не вязалось с его добротной внешностью, но главным диссонансом прозвучало слово на жаргоне с шипящим «щ» — «вооще». Нинель Саввишна, однако, не поддалась предубеждению, кто знает, может, у посетителя такая манера шутить.
— Насколько я понимаю, вы у нас не записаны. Эту формальность мы быстро преодолеем, но я вынуждена вас огорчить. Требуемой книги у нас нет.
Посетитель молча и чуть иронично рассматривал Нинель Саввишну, мол, ничего другого я и не ожидал. Она поняла его настроение и слегка обиделась.
— …но мы можем заказать по библиотечному коллектору. Это займет время…
— Долго? — перебил он нетерпеливо.
— Ну, месяц, может, полтора. Если вам нужно быстрее, попытайте счастья в Ленинке или в Исторической библиотеке. Так заказывать?
— Да.
Заполняя карточку, Нинель Саввишна узнала адрес Сергея Петровича, он жил у метро, в кооперативном, весьма престижном доме, — а далее партийный, высшее…
Уходя, он зачем-то спросил, каждый ли вечер она работает, и вопрос этот прозвучал неожиданно интимно, словно он поинтересовался, какие конфеты она любит. За обещанной книгой он пришел значительно раньше, а именно через три дня, но прежде чем продолжится наш рассказ, оборотимся вспять, к тому вечеру, когда Сергей Петрович, заведующий отделом верхнего мужского платья, заглянул в кабину для примерки и обнаружил там забытый покупателем «Огонек».
Журнал был раскрыт на цветной вкладке. Он сунул его под мышку, успев, однако, поймать взглядом глянцевые рожи. Чем-то они его заинтересовали. Он подумал: потом посмотрю, за этой надобностью отнес «Огонек» в подсобку и, конечно, забыл о нем, закружился, завертелся.
И надо же такому случиться, что дома, когда он попивал перед телевизором кофеек с коньяком, жена сунула ему в руки журнал.
— На вот, почитай. Клиентка дала. Всюду мафия, воровство, убийства. Уж-жас, как живем, словно и не люди.
Сергей Петрович посмотрел картинки и про убийства, и про мафию, полистал журнал и опять нос к носу столкнулся с теми же самыми харями, черт знает что рисуют!
Следует описать этих «Всадников Апокалипсиса» (так называлась картина), хотя бы потому, что они приснились Сергею Петровичу в ту же ночь, а потом вообще стали торчать бельмом в глазу, вселяя в душу тоску и желание в чем-то немедленно разобраться, именно немедленно и досконально — но в чем?
На картинке, репродукции с картины какого-то там поляка, три мерзких раскоряченных мужика, кто на манер бурлака, кто в оглобле, волочили что-то: то ли дома, то ли гробы, а может, ящики из-под водки. Сказать «волокли», пожалуй, не совсем правильно, потому что мужики эти очень поспешали и, видно, вполне справлялись со своими обязанностями. Земля под их криволапыми конечностями так и вертелась им навстречу. Первый в беретке, второй в ушанке, третий в лыжной шапке, одутловатые их рожи были лишены не только какого-либо выражения, но вообще смысла. Словно лепили их из грязного пластилина и, не долепив, с досады врезали по каждому кулаком, а может, ногой, перебив нос, выдавив глаз и ощерив костяшки зубов — так и торчат вразнотык гнилыми осколками.
— Шур, что такое апокалипсис? — спросил он жену.
— Наверное, фамилия. Где-то я ее слышала, — и добавила, легко перекрикивая пылесос, которым обсасывала ковер: — Пакалипсиц… еврейская.
«Дура!» — мысленно взвыл Сергей Петрович. Вслух такое произнести он не осмелился, можно и схлопотать. Но ведь — дура, ничего не дослушает и тут же брякнет.
Шура была таким человеком, который живет, подгоняемый правильным девизом: богатство, чистота, и чтоб сегодня лучше, чем вчера. Естественно, первая часть лозунга неминуемо входит в конфликт со второй, поэтому и в доме, и на даче, и в гараже (и туда, прыткая, добралась) шел вечный ремонт. А ты ей кафель доставай, сантехнику, светильники, черта в ступе! Говорят, есть такие люди, которые одним усилием воли двигают вещи, так те люди из Шуркиной породы. Уголки ковров под ее ногами сами собой загибались, немецкие сервизы дробно позвякивали на полке, а потом вдруг бились в мелкую дребезгу, обои отклеивались, а в ванной, брызгая мыльной пеной, всегда тарахтела стиральная машина, включаясь и выключаясь с таким воем, словно уж этот-то снаряд тебя не минует.
Не будем с наивностью школьника утверждать, что если бы Сергей Петрович не увидел этой мерзкой картинки, то ничего бы не произошло. Видно, вызрело что-то в душе, и если бы не цветная вкладка, то еще какой-нибудь тайный знак вверг бы его в сомнения. С картинки поляка веяло чем-то таким, что на незнакомом Сергею Петровичу языке называлось, скажем, «космичность». Это мучительно, конечно, когда человек, замкнутый утлым своим бытием в раковину — работа, дети, тачка-девятка, а может, и каждодневный городской транспорт, — пробьет вдруг скорлупу клювиком и ощутит себя во времени и в космосе. И поймет, что как первому, так и второму нет конца. Затоскуешь…
Но главное, его завораживало само слово — апокалипсис. Видно, страшный таился в нем смысл, если так за душу берет. И никакая это не фамилия. У Шурки прыщ на носу вскочит, в этом тоже евреи виноваты. И почему всадники, если сами в упряжке? И чего они везут и куда? Может, в журнал написать — пусть ответят, сейчас ведь все пишут, кому не лень.
У него не пропал аппетит, спал он хорошо, и в магазине все катилось само собой (хотя как план гнать, если импорта нет?), но появилось вдруг ощущение физического дискомфорта, когда он застывал, словно в столбняке, руки-ноги становились ватными. В башку в эти минуты лезли непонятные слова, скажем, «экземпл». Из каких глубин памяти всплыло и булькнуло большим пузырем это английское слово? И что примечательно, вслед за «экземплом» всплыло его значение, звучащее жестко и никаким бульканьем не означенное: «например». Столбняк кончился, а он, как дурак, стал не к месту говорить: дайте мне, экземпл, щей… Или другое слово: «пилигрим», и еще «базилика»…
Может, у меня климакс ранний, думал он с тоской, говорят, у мужиков это тоже бывает. Шурка не пример, но ведь он ко всему женскому полу охладел. А ведь совсем недавно очень волновали, экземпл, блондинки, да и брюнетки тоже…
Он спросил про апокалипсис дочь-десятиклассницу, очень бойкую и неглупую девицу. Она пожала плечами:
— Апокалипсис? Это рок-ансамбль. Они вечно непонятное придумывают.
Он любил дочь. Она была ласковая, уважительная и с хорошим вкусом. В такую и деньги вкладывать не жалко. Одно плохо, друзья у нее были слишком матёрые. Они окончили не только школу, но и институты, а теперь делали дочери дорогие подарки, а она нисколько этого не скрывала, радовалась им, как ребенок. Шлюхой бы не выросла, озабоченно думал Сергей Петрович, а одеть-кормить — это мы можем до старости.
Он спрашивал про апокалипсис покупателей, но они шарахались от него, даже пугались, и так ему это надоело, что он решил: тому, кто объяснит толком, он вынесет из подсобки самый лучший костюм, на складе достанет.
И пришел покупатель, рыженький, четвертый рост, размер сорок восьмой, самый ходовой покупатель, и жена при нем тоже рыженькая, безразмерная, рост три, но было в них что-то такое, что Сергей Петрович без сомнения пошел в подсобку, благо накануне подкинули кое-что. Он не торопился, дал им налюбоваться, повертеться перед зеркалом, и когда рыженькая, молитвенно сжимая руки, прошептала: «Выписывайте», — он спросил.
Покупательница испуганно оглянулась на мужа, потерла красный носик.
— Апокалипсис — это Откровение… кажется, Иоанна Богослова, да, Миш? Четыре всадника Апокалипсиса…. Там все написано.
— Почему же четыре, если три? — усомнился Сергей Петрович и добавил веско: — Я имею в виду всадников.
Рыженькая радостно закивала, ради такого костюма она была готова согласиться с чем угодно, а когда Сергей Петрович десятку не взял, она вообще расцвела, угадывая своего.
— Там все написано, — повторила она заговорщицки.
Сергей Петрович понял главное: Апокалипсис — это книга, а книги есть на базе и в библиотеке. И когда он выложил свое пожелание Нинели Саввишне, и понял всю значимость своей просьбы, и поймал в ее глазах уважение, он и к себе стал относиться как-то иначе. Не такой уж он примитив, прости господи. А библиотекарша могла бы быть ничего, если бы не худоба, прямо груша сушеная! Может, ей французские духи подарить или, экземпл, конфеты? Ни-ни, — прикрикнул он на себя. Кобелизм свой забудь! Здесь дело святое. Такое было у Сергея Петровича в этот вечер откровение.
Итак, он пришел за обещанной книгой через три дня, в восемь часов вечера, то есть в конце рабочего дня.