[46].
Мама слабо улыбнулась, обулась, надела куртку и накинула на голову отороченный мехом капюшон. Зарядила второе ружье и подошла к дочери.
Лени открыла дверь и с ружьем наперевес вышла на заснеженную веранду.
Кругом белым-бело. Падал снег. Глушил все звуки. Тишина.
Они пересекли веранду и спустились во двор.
Лени учуяла смерть, еще не видя ее.
Разоренный загон, внутри обломки стоек и дверей. Повсюду чернели кучи экскрементов вперемешку со свежей и запекшейся кровью и кишками. Кровавые следы вели в лес.
Все разрушено. Загончики, курятник, клетки. Вся живность исчезла — даже ошметков не осталось.
Они таращились на разрушения, пока мама не сказала:
— Нам нельзя здесь оставаться. Запах крови привлечет хищников.
Одиннадцать
Взявшись за руки, они шагали вдвоем по дороге, и Лени чувствовала себя космонавтом на суровой белой планете. Она не слышала ни звука, только их дыхание и шаги. Лени пыталась уговорить маму зайти к Уокерам или к Марджи-шире-баржи, но мама отказалась. Ей не хотелось, чтобы кто-то знал, что случилось.
Городок затаился. На тротуарах под снегом прятался лед, с карнизов свисали сосульки. В гавани волны с белыми гребнями швыряли рыбацкие лодки, дергали швартовы.
«Лягающийся лось» был уже — или еще — открыт. Сквозь янтарные окна сочился свет. У салуна стояли машины — пикапы, снегоходы, — но их было немного.
Лени ткнула маму локтем и кивнула на припаркованный возле салуна «фольксваген».
Обе замерли.
— Он нам точно не обрадуется, — вздохнула мама.
И это еще слабо сказано, подумала Лени.
— Может, нам лучше вернуться домой?
Маму била дрожь.
Напротив открылась дверь универмага, послышался далекий звон колокольчиков. Вышел Том Уокер с большой коробкой продуктов, увидел их и замер.
Лени догадалась, как они с мамой выглядят — по колено в снегу, розовые от холода, в окаменевших от мороза шапках. В такую погоду никто не гуляет. Мистер Уокер убрал коробку с покупками в багажник пикапа, задвинул поглубже. Из магазина вышла Марджи-шире-баржи. Лени заметила, что Мардж с мистером Уокером переглянулись, нахмурились. И направились к ним с мамой.
— Здравствуйте, Кора, — поздоровался мистер Уокер. — Что же вы гуляете в непогоду?
Маму так трясло от холода, что зубы стучали.
— К нам вчера ночью приходили волки. Н-н-не знаю сколько. З-з-зарезали всех кур и коз, разгромили курятник и загон.
— Эрнт кого-то из них подстрелил? Вам помочь снять шкуры? Их можно продать за…
— Н-н-нет, — перебила мама. — Темно было. Я пришла… чтобы заказать новых кур. — Она посмотрела на Марджи-шире-баржи. — В следующий раз, как поедешь в Хомер. И риса с фасолью. Правда… денег у нас больше нет. Но я могу что-нибудь постирать. Или заштопать. Я отлично умею управляться с иголкой и ниткой.
Лени заметила, как окаменело лицо Марджи-шире-баржи, и услышала, как та еле слышно выругалась.
— Он вас бросил одних, и на ваш дом напали волки. Они же могли вас сожрать!
— Но не сожрали же. Мы отсиделись в доме, — ответила мама.
— Где он? — тихо спросил мистер Уокер.
— Н-н-не знаю, — солгала мама.
— В «Лосе», — сказала Мардж. — Вон их автобус.
— Том, не надо, — попросила мама, но было поздно. Мистер Уокер стремительно направился по тихой улочке, разметывая ногами снег.
Женщины и Лени кинулись за ним, то и дело поскальзываясь.
— Том, правда, не надо, — повторила мама.
Он распахнул дверь салуна, и Лени ударил в нос запах сырой шерсти, немытых тел, мокрой псины и горелого дерева.
Внутри, не считая сгорбленного беззубого бармена, сидело человек пять. Было шумно: мужчины стучали кулаками по бочкам из-под виски, заменявшим столы, работал радиоприемник на батарейках, неслась песня «Скверный, скверный Лирой Браун»[47], все говорили разом.
— Вот-вот, — вещал Чокнутый Эрл; глаза его остекленели. — Первым делом они захватят банки.
— И нашу землю. — Клайд еле ворочал языком.
— Хер им, а не землю. — Это уже отец. Он стоял, шатаясь, под свисавшим с потолка фонарем, глаза налились кровью. — Я свое никому не отдам.
— Ну и мудак же ты, Эрнт Олбрайт, — прошипел мистер Уокер.
Папа пошатнулся, обернулся. Посмотрел на мистера Уокера, потом на маму:
— Это еще что такое?
Мистер Уокер стремительно бросился на него, расшвыривая стулья. Чокнутый Эрл еле увернулся, чтобы не попасть ему под горячую руку.
— На твой дом вчера напали волки, Олбрайт. Волки!
Папа перевел взгляд на маму:
— Волки?
— Ты всю семью погубишь, — добавил мистер Уокер.
— Слышь, ты…
— Нет, это ты меня послушай! — перебил мистер Уокер. — Ты не первый чичако, кто приехал сюда, ни черта не зная о здешней жизни. Видали мы и поглупей. Но если мужчина не бережет жену…
— Кто бы говорил. Ты-то свою не уберег, а, Том? — бросил отец.
Мистер Уокер схватил его за ухо и так дернул, что папа взвизгнул, как девчонка. Уокер вытащил его из зловонного бара на улицу.
— Прогнать бы тебя пинками по городу, — прохрипел мистер Уокер.
— Том, пожалуйста! — взмолилась мама. — Не надо, только хуже будет.
Мистер Уокер замер. Обернулся. Взглянул на перепуганную — вот-вот расплачется — маму и усилием воли обуздал свой гнев. Лени еще никогда не видела, чтобы человек так себя поборол.
Он замер, нахмурился, пробормотал что-то себе под нос и потащил отца к автобусу. Открыл дверь, поднял отца играючи, как ребенка, и запихал на пассажирское сиденье.
— Позорище. — Захлопнул дверь, подошел к маме и спросил: — Справитесь?
Лени не расслышала, что прошептала мама, но ей показалось, будто мистер Уокер ответил: «Убейте его», а мама покачала головой.
Мистер Уокер коснулся маминой руки — мимолетно, слегка, — но Лени все равно заметила.
Мама улыбнулась. Губы ее дрожали.
— Лени, садись в автобус, — велела она, не сводя глаз с мистера Уокера.
Лени повиновалась.
Мама села за руль и завела мотор.
На обратном пути Лени наблюдала, как копится ярость в отце, как он раздувает ноздри, сжимает и разжимает кулаки, слышала это в словах, которые он не сказал.
Папа любил поговорить, а уж последнее время, зимой, особенно — за словом в карман не лез. Сейчас же сидел, стиснув зубы. От этого Лени показалось, будто она — обвязанный вокруг кнехта швартов, который треплет и тянет ветер, а трос сопротивляется, скрипит, скользит. Если узел завязать кое-как, он обязательно развяжется, оторвется; а может, неистовый ветер вырвет кнехт с корнем.
На ухе у папы, точно ожог, по-прежнему розовела отметина — там, где его схватил мистер Уокер, вытащил на улицу, унизил.
Лени не могла припомнить, чтобы кто-то обращался так с отцом, и знала, что им с мамой придется за это расплачиваться.
Автобус повело юзом, потом он дернулся и остановился во дворе.
Мама заглушила мотор, и тишина стала еще тяжелее без грохота и гула.
Лени с мамой быстренько вышли, оставив папу одного.
По дороге в дом они снова увидели разгром, который учинили волки. Все замело, на столбах и досках скопились шапки снега. Торчали груды перепутанной проволочной сетки, полуоторванная дверь лежала на земле. Кое-где, в основном под деревьями, но и на досках тоже розовела заледеневшая кровь, местами она застыла сгустками. Там и сям валялись пестрые перья.
Мама взяла Лени за руку и провела через двор в домик. Захлопнула за ними дверь.
— Он тебя побьет, — сказала Лени.
— Твой отец — человек гордый. Такого унижения…
В следующий миг дверь распахнулась. На пороге стоял отец. Глаза его горели от гнева и алкоголя.
Лени ахнуть не успела, как он подскочил к ним, схватил маму за волосы и так ей врезал кулаком в челюсть, что мама отлетела к стене и рухнула на пол.
Лени завопила, бросилась на него, скрючив пальцы, как когти.
— Лени, не надо! — крикнула мама.
Папа с силой встряхнул Лени за плечи, схватил за волосы и потащил по полу к двери, ноги цеплялись за коврик. Вытолкнул на мороз и захлопнул дверь.
Лени бросилась на дверь, билась в нее всем телом, пока силы не оставили. Тогда она рухнула на колени под свесом крыши.
Внутри раздавались удары, что-то разбилось, послышался крик. Лени так и подмывало броситься за подмогой, но от этого стало бы только хуже. Да и куда? Им никак не помочь.
Лени зажмурилась и принялась молиться Богу, о котором ей отродясь никто не рассказывал.
Она услышала, как щелкнул замок. Сколько же прошло времени?
Лени не знала.
Она так продрогла, что с трудом поднялась на ноги и переступила порог.
Внутри как на поле боя. Стул сломан, пол засыпан битым стеклом, на диване кровь.
На маму страшно смотреть.
Лени впервые подумала: «Он ведь мог ее убить».
Убить.
Надо бежать. Немедленно.
Лени робко приблизилась к маме, опасаясь, что та вот-вот упадет в обморок.
— А папа где?
— Отключился. В постели. Он хотел… меня наказать… — Она пристыженно отвернулась. — Иди ложись.
Лени подошла к вешалке, взяла мамину куртку и ботинки:
— Оденься потеплее.
— Зачем?
— Делай, что говорят.
Лени бесшумно прошла к спальне родителей, отодвинула занавеску из бусин. Сердце молотом колотилось в груди. Огляделась и увидела, что искала.
Ключи. И мамин кошелек. Хотя и без денег.
Схватила все это, направилась к выходу, но остановилась и обернулась. И посмотрела на отца.
Он лежал под одеялом на животе, голый по пояс. Руки и плечи покрывали морщинистые, извилистые шрамы от ожогов, в полумраке кожа казалась лиловой. На подушке виднелась кровь.
Лени вернулась в гостиную. Мама курила, и вид у нее был такой, словно ее избили дубинкой.
— Пошли. — Лени взяла ее за руку и потянула за собой.
— Куда? — спросила мама.