Лени открыла дверь, легонько подтолкнула маму, подхватила один из тревожных чемоданчиков, которые всегда стояли у порога, — безмолвная ода худшему, что может случиться, напоминание о том, что умные люди готовы ко всему.
Лени взвалила чемоданчик на плечо и, наклонив голову от ветра и снега, направилась за мамой к автобусу.
— Садись, — тихо сказала она.
Мама села за руль, вставила ключи в зажигание и повернула. «Фольксваген» начал прогреваться, и мама спросила уныло:
— И куда мы?
Лени швырнула чемоданчик в салон.
— Мы уезжаем, мама.
— Что?
Лени уселась рядом с ней.
— Уезжаем, пока он тебя не убил.
— А, вот ты о чем. Да нет, — мама покачала головой, — он меня не убьет. Он меня любит.
— По-моему, у тебя нос сломан.
Мама с минуту сидела потупившись. Потом медленно включила передачу и повернула старенький «фольксваген» на дорожку. Фары осветили выезд.
Мама бесшумно заплакала — наверно, думала, что Лени не замечает. Пока ехали между деревьями, она поглядывала в зеркало заднего вида и утирала слезы. Когда выбрались на дорогу, в автобус диким зверем вцепился ветер. Мама плавно жала на газ, стараясь удержать автобус на заснеженной дороге.
Миновали ворота Уокеров и покатили дальше.
На следующем повороте порыв ветра ударил с такой силой, что автобус занесло. По лобовому стеклу хлестнула ветка, сломалась, на секунду застряла в дворнике, со скрежетом поелозила вверх-вниз по стеклу, наконец выпала, и перед капотом вырос переходивший дорогу огромный лось.
Лени закричала: «Осторожно!» — но и сама понимала, что поздно. Придется либо таранить лося, либо резко сворачивать, а от столкновения с таким огромным животным автобус просто развалится.
Мама вывернула руль, отпустила педаль газа.
Автобус, который на снегу всегда слушался плохо, заскользил в длинном медленном пируэте.
Они плавно обогнули лося, огромная голова промелькнула в считаных дюймах от окна Лени. Ноздри животного раздувались.
— Держись! — крикнула мама.
Они врезались в сугроб у обочины и перевернулись; автобус вылетел с дороги и со скрежетом рухнул в снег.
Лени видела все урывками: деревья вверх ногами, заснеженный косогор, сломанные ветки.
Она ударилась головой о стекло.
Первое, что Лени заметила, очнувшись, была тишина. Потом боль в голове и привкус крови во рту. Мама лежала рядом; обе они очутились на пассажирском сиденье.
— Лени? Ты цела?
— Вроде… да.
Послышалось шипение — что-то с двигателем — и жалобный скрип оседавшего в снегу металла.
Мама заметила:
— Автобус лежит на боку. Думаю, под нами земля, хотя кто знает, вдруг провалимся.
Еще одна смертельная опасность, подстерегающая на Аляске.
— Нас найдут?
— В такую погоду никто на улицу не выйдет.
— А даже если и выйдет, нас не заметит.
Лени осторожно пошарила рукой, нащупала тяжелый рюкзак, в котором что-то брякало, порылась в нем и выудила налобный фонарь. Надела на голову, щелкнула выключателем. Свет фонаря казался слишком желтым, неземным. Мама выглядела странно — казалось, ее лицо в синяках вылеплено из воска и тает.
А это что?! На коленях у мамы кровь, из прорехи в рукаве торчала кость.
— Мама! Твоя рука! Твоя рука! О боже…
— Дыши. Посмотри на нее. Видишь? Ничего страшного, обычный перелом. И не первый, кстати.
Лени постаралась успокоиться, глубоко вдохнула, на миг задержала дыхание.
— И что же нам делать?
Мама открыла рюкзак, здоровой рукой принялась выкладывать из него перчатки и неопреновые маски.
Лени не могла оторвать взгляд от осколка кости, от крови, пропитавшей мамин рукав.
— Так. Сначала ты должна сделать мне перевязку, чтобы остановить кровотечение. Ты же этому училась. Помнишь? Оторви подол рубашки.
— Я не могу.
— Рви, я сказала, — велела мама.
Дрожащими руками Лени сняла с пояса нож и надрезала ткань. Оторвала длинную ленту фланели и осторожно придвинулась к маме.
— Выше перелома. Завяжи как можно крепче.
Лени обернула тканью мамину руку, затянула, и мама застонала от боли.
— Больно?
— Крепче.
Лени затянула ткань, насколько хватило сил, завязала узел.
Мама судорожно вздохнула и перебралась на водительское место.
— Значит, план такой. Я разобью окно. Ты перелезешь через меня и выберешься наружу.
— Н-н-но…
— Не спорь. Ты должна быть сильной. Так нужно. Мне со сломанной рукой не выбраться, а если мы обе останемся, замерзнем насмерть. Иди за подмогой.
— Я не смогу.
— Сможешь. — Мама прижала окровавленную ладонь к повязке на руке. — Сделай это ради меня.
— Но ты же замерзнешь, пока я буду ходить!
— Я крепче, чем кажется, не забывай. Тем более что благодаря армагеддонофобии твоего отца у нас есть тревожный чемоданчик. Одеяло, еда, вода. — Мама слабо улыбнулась. — Ничего со мной не случится. Иди за подмогой. Да?
— Да. — Лени и рада была бы не бояться, но ее трясло от страха. Она натянула перчатки, неопреновую маску, застегнула куртку.
Мама вытащила из-под сиденья аварийный молоток.
— Дом Уокеров ближе всего. От силы четверть мили. Иди туда. Справишься?
— Ага.
Автобус глухо заскрипел, чуть осел, пошевелился.
— Я тебя люблю, доченька.
Лени сделала над собой усилие, чтобы не разреветься.
— Задержи дыхание. И вылезай.
Мама врезала молотком по стеклу.
Стекло покрылось паутиной трещин, просело. Осколки еще миг держались — и со звоном осыпались. В автобус полетел снег. Мороз стоял лютый.
Лени наклонилась, перелезла через маму, стараясь не задеть сломанную руку, услышала, как мама застонала от боли, почувствовала, как здоровой рукой она подталкивает ее в спину.
Протиснулась в окно.
Ветка хлестнула по лицу. Лени упрямо ползла по бортику, пока не добралась до косогора, на котором падавший автобус оставил глубокий след. Чернела грязь, торчали сломанные ветки и корни.
Лени спрыгнула на заснеженный склон и принялась карабкаться вверх, на дорогу.
Казалось, прошла целая вечность. Лени цеплялась, подтягивалась на руках, задыхалась, снег набивался в рот. Но в конце концов она вылезла, перевалила через сугроб и рухнула ничком на дорогу. Ахнула, поднялась на четвереньки, встала на ноги.
Белая мгла. Лени надела налобный фонарь, включила. Лишь тонюсенький лучик света. Ветер спихивал с дороги, деревья качались, гнулись, скрипели. Падали ветки, одна ветка больно ткнула ее в бок, чуть не сбила с ног.
Лени цеплялась за лучик света, как за спасательный трос. С каждым вдохом в груди саднило от ледяного воздуха, в боку кололо. По спине стекал пот, ладони в перчатках стали липкими.
Она понятия не имела, долго ли шла, стараясь не останавливаться, не кричать и не плакать, но наконец увидела впереди серебристые ворота с коровьим черепом в круглой снежной шапочке.
Лени потянула на себя калитку и открыла, сдвигая снежные бугры.
Ее так и подмывало броситься вперед с криком «Помогите!», но она знала, что бежать нельзя, это была бы вторая — смертельная — ошибка. Лени брела по колено в снегу. Тянувшиеся справа деревья чуть-чуть заслоняли ее от ветра.
Ей показалось, что прошло не меньше четверти часа, прежде чем она подошла к дому Уокеров. В окнах горел свет, и у Лени защипало глаза. Слезы застывали, жалили, туманили зрение.
Вдруг ветер улегся, мир спокойно вздохнул, и наступила тишина, прерываемая лишь сбивчивым дыханием Лени и далеким шорохом волн на замерзшем берегу.
Лени прошла мимо заснеженных куч металлолома, старых машин, пчелиных ульев. Коровы, завидев ее, замычали и с топотом бросились друг к другу, сбились в кучу: вдруг это хищник? Козы блеяли.
Лени поднялась по обледеневшей лестнице и постучала в дверь.
Мистер Уокер открыл почти сразу же, увидел Лени и изменился в лице.
— О господи…
Он втащил ее в дом, провел через длинную прихожую, где висели пальто, шапки, стояла обувь, и усадил у печи.
У Лени так стучали зубы, что она боялась откусить язык, если заговорит, но молчать было нельзя.
— М-м-мы п-п-перевернулись. М-м-мама застряла в автобусе.
— Где?
Лени уже не в силах была сдержать ни дрожи, ни слез.
— Н-н-на повороте, н-н-не доезжая М-м-мардж.
— Ясно, — кивнул мистер Уокер, вышел, оставив Лени у печки, и вернулся уже тепло одетым, с большим сетчатым мешком на плече.
Подошел к радиоприемнику, нашел свободную частоту. Сперва раздался треск помех, потом визг.
— Мардж, говорит Том Уокер, — произнес он, поднеся ко рту микрофон. — На главной дороге возле моего дома авария. Нужна помощь. Я еду туда. Прием. — Он отпустил кнопку. Снова затрещали помехи. Уокер повторил сообщение и положил микрофон. — Пошли.
Слышал ли это папа? Он у приемника или до сих пор валяется в отключке?
Лени испуганно выглянула в окно, словно ожидала, что он вдруг появится.
Мистер Уокер взял со спинки дивана полосатое красно-бело-желтое одеяло и укутал Лени.
— У нее рука сломана. Кровь идет.
Мистер Уокер кивнул, взял Лени за руку и повел из теплого дома обратно на мороз.
Стоявший в гараже большой пикап завелся мгновенно. Машину окутало тепло, отчего Лени задрожала еще сильнее. Ее неудержимо трясло, пока они отъезжали от дома и сворачивали на главную дорогу, где ветер лупил в лобовое стекло и свистел в каждой трещинке кузова.
Том сбросил газ, пикап полз, рыча и завывая.
— Вон там! — Лени показала, где они вылетели с дороги. Мистер Уокер свернул на обочину.
Впереди засветились фары. Лени узнала пикап Марджи-шире-баржи.
— Подожди в машине, — велел мистер Уокер.
— Нет!
— Сиди здесь. — Он взял мешок, вылез и хлопнул дверью.
В свете фар Лени увидела, как мистер Уокер подошел к стоявшей на дороге Марджи-шире-баржи, бросил мешок на снег, достал свернутую веревку.
Лени прижалась к окну, от ее дыхания стекло запотело. Лени раздраженно протерла его рукавом.