Миссис Роудс причалила в узкой бухточке. Мэтью спрыгнул на ветхую покосившуюся пристань и привязал лодку.
— Бабушка и дедушка Мэтью поселились на этой земле в тридцать втором году, — сказала миссис Роудс. — Тут был их первый дом. Ну, кому показать пиратскую пещеру?
Поднялся радостный галдеж.
Миссис Роудс с младшими учениками пошли по берегу, то и дело увязая в песке и перешагивая через коряги.
Когда они скрылись за поворотом, Мэтью крепко взял Лени за руку:
— Пойдем покажу тебе кое-что интересное.
И повел ее вверх по косогору, заросшему высокой травой, которая заканчивалась у чахлого подлеска.
— Тсс… — Он прижал палец к губам.
Стало слышно, как хрустит под ногами валежник и как шелестит ветерок. Время от времени по небу проплывал самолет-вездеход. Растительность на Аляске буйная, стеной: ее питают бегущие с гор ручейки. Мэтью указал Лени тропинку среди деревьев, которую она сама бы не заметила. Они нырнули в заросли и, пригнувшись, устремились вперед в тенистой прохладе.
Их вел солнечный лучик. Постепенно глаза Лени привыкли к полумраку.
В прогалине меж кустов открылся живописный вид: насколько хватало глаз, тянулись болота. В высокой, колыхавшейся от ветра зеленой траве лениво змеилась река. Горы обнимали болота, точно хотели защитить.
Лени насчитала на болоте пятнадцать огромных бурых медведей, которые жевали траву и ловили рыбу в стоячей воде. Огромные, косматые, с большущими головами — на Большой земле их называют «гризли». Медведи бродили вперевалочку, точно кости у них крепились на резинках. Медведицы держались возле медвежат, не подпускали их к самцам.
Лени залюбовалась этими величественными зверями, бродившими в высокой траве.
— Ух ты.
Самолет-вездеход заложил вираж и стал снижаться.
— Меня сюда дедушка в детстве водил, — прошептал Мэтью. — Я тогда еще ему сказал: дед, ну ты совсем, зачем было селиться так близко к медведям, а он ответил: «Это Аляска», как будто это все объясняло. Бабушка с дедушкой держали собак, те отпугивали медведей, если они подходили слишком близко. А потом вокруг участка учредили государственный заповедник.
— Такое бывает только здесь, — рассмеялась Лени.
Она приникла к Мэтью. Такое бывает только здесь.
Она лишь сейчас осознала, насколько сильно полюбила Аляску. Дикую, суровую, величественно прекрасную. Больше этой земли она любила лишь людей, которым та была по сердцу.
— Мэтью! Лени! — послышался крик миссис Роудс.
Они, пригнувшись, пробежали сквозь кусты и выскочили на берег, где стояла миссис Роудс с младшими девочками. Недалеко от них причалил гидросамолет.
— Скорей! — миссис Роудс махнула им рукой. — Марти, Агнес, садитесь. Мы возвращаемся в Канек. У Эрла сердечный приступ.
Чокнутый Эрл скончался.
У Лени это не укладывалось в голове. Ведь еще вчера старик был жив и полон сил, хлестал самогон, травил байки; на подворье у Харланов кипела жизнь, вовсю шла работа: пилили и рубили дрова, над кострами калили клинки. Без него даже лай собак смолк.
Лени не плакала по Чокнутому Эрлу — не хотелось лицемерить. Но тех, на чьих лицах читалась боль утраты, ей было жалко до слез. Тельму, Теда, Малышку, Клайда и всех остальных, кто здесь давно жил. Вот им еще долго будет его не хватать.
Все собрались в заливе вокруг лодочной стоянки неподалеку от русской церкви.
Лени сидела в помятом алюминиевом каноэ, которое ее отец притащил со свалки несколько лет назад. Мама сидела на носу, отец позади Лени — для равновесия.
Вокруг было полным-полно лодок. День выдался ясный, на море штиль. Люди явились на похороны. Солнце припекало уже по-летнему, сотни белых гусей вернулись в верховья залива. На крутых берегах, зимой пустых, скованных льдом, теперь кипела жизнь. На скале у берега, черно-зеленой каменной башней, вздымавшейся из пучины, теснились морские львы, над ними лениво описывали круги белые чайки и тявкали, как терьеры. Лени смотрела, как чайки вьют гнезда, как бакланы ныряют в воду. Тюлени, мордами смахивавшие на черных и серебристых кокер-спаниелей, высовывали носы из воды, а рядом на спинах плавали выдры и проворно раскрывали лапками ракушки моллюсков.
Неподалеку в блестящей алюминиевой плоскодонке сидели Мэтью с отцом. Всякий раз, как Мэтью бросал взгляд на Лени, она отворачивалась, боясь выдать свои чувства.
— Папочка очень любил это место, — говорила Тельма, и в такт ее словам постукивало весло по воде. — Нам будет его не хватать.
Лени смотрела, как Тельма сыплет в море струйку пепла из картонной коробки. Сперва пепел расплылся по водной глади мутным пятном, потом стал медленно тонуть.
Все молчали.
Казалось, здесь собрался весь Канек. Харланы, Том и Мэтью Уокеры, Марджи-шире-баржи, Натали, Кэлхун Мэлви с новой женой, Тика Роудс с мужем, хозяева всех магазинов. Прибыли даже старожилы, те, кто жил в глуши, в самой чаще и почти никогда не появлялся на людях. Редкозубые, с длинными тонкими волосами и впалыми щеками. У некоторых в лодках сидели собаки. Полоумный Пит с Матильдой стояли бок о бок на берегу.
Лодки одна за другой причалили; их вытащили на берег. Мистер Уокер бросил Тельмин каяк в кузов ржавого фургона.
Все инстинктивно посмотрели на мистера Уокера, ожидая, что он что-нибудь скажет и куда-нибудь всех позовет. Все собрались вокруг него.
— Вот что, Тельма, — проговорил мистер Уокер, — поехали все ко мне. Пожарим лосося, выпьем холодного пива. Устроим поминки, которые понравились бы Эрлу.
— Ну надо же, большая шишка предлагает устроить поминки по человеку, на которого всю жизнь смотрел свысока, — вставил папа. — Не нужны нам твои подачки. Мы и без тебя его помянем.
От отцовской резкости вздрогнула не только Лени. На лицах собравшихся читалось потрясение.
— Эрнт, не надо сейчас, — взмолилась мама.
— Как раз сейчас и надо. Мы собрались, чтобы попрощаться с человеком, который приехал сюда, потому что мечтал о простой жизни. И ему уж точно не понравилось бы, что мы поминаем его в компании того, кому приспичило превратить Канек в Лос-Анджелес.
Папа от злости и ненависти к Тому словно стал выше ростом. Он подошел к Тельме. Казалось, горе сломало ее, будто палочку от мороженого. Тельма стояла, ссутулясь, и плакала. Грязные волосы висели точно водоросли.
Папа стиснул ее плечо, и Тельма вздрогнула от испуга.
— Я заменю вам Эрла. Вам не о чем беспокоиться. Я позабочусь о том, чтобы беда не застала нас врасплох. Я буду учить Малышку…
— И как же ты собрался учить мою дочь? — дрожащим голосом спросила Тельма. — Наверно, так же, как учишь жену? Думаешь, мы не знаем, как ты над нею мудришь?
Мама застыла, залилась краской.
— Как же ты нас достал! — голос Тельмы окреп. — От тебя дети шарахаются, особенно когда ты пьяный. Папа терпел, потому что ты помогал брату, и я тебе тоже за это благодарна, но ты же ненормальный. Я не собираюсь минировать подступы к подворью. И восьмилетним детям не нужно в два часа ночи учиться надевать противогаз, хватать тревожный чемоданчик и бежать к воротам. Отец жил так, как считал нужным, и я тоже буду жить так, как считаю нужным. — Она глубоко вздохнула. И хотя в глазах Тельмы блестели слезы, Лени прочла в ее взгляде облегчение. Сколько же лет она мечтала все это высказать? — А теперь мы поедем к Тому и помянем папу в кругу его давних друзей. Мы Уокеров знаем всю жизнь. До того, как явился ты, мы все жили дружно, по-соседски. Если ты способен вести себя прилично, поехали с нами. А если намерен перессорить весь город — сиди у себя.
Лени заметила, как все попятились от папы. Даже отшельники с кудлатыми бородами отошли на шаг.
Тельма посмотрела на маму:
— Поехали с нами.
— А? Но… — Мама покачала головой.
— Моя жена останется со мной, — отрезал отец.
Никто не пошевелился, не проронил ни слова. Наконец Харланы медленно направились прочь.
Папа огляделся и понял: его выгнали. Вот так просто.
Лени смотрела, как все их друзья и соседи расходятся по машинам и разъезжаются с лодками в прицепах или кузовах пикапов. Мэтью бросил на Лени долгий грустный взгляд и отвернулся.
Они остались одни. Лени покосилась на маму. Судя по ее лицу, она, как и Лени, была напугана, ведь после такого отец точно взбесится, можно даже не сомневаться.
Отец застыл, вперив сверкающий ненавистью взгляд в пустую дорогу.
— Эрнт, — позвала мама.
— Заткнись, — прошипел он. — Я думаю.
На обратном пути он рта не раскрыл. Казалось бы, надо радоваться, что хоть не орет, но уж лучше бы орал. Крик — как бомба в углу: ее замечаешь, видишь, что фитиль горит, и думаешь — сейчас рванет, бегом в укрытие. Молчание же — как убийца с ружьем, который спрятался в доме, пока ты спишь.
Дома отец безостановочно мерил комнату шагами, бормоча что-то под нос и качая головой, словно с кем-то не соглашался.
Лени и мама старались быть тише воды, ниже травы.
На ужин мама разогрела остатки жаркого из лосятины, но даже аппетитный запах не развеял напряжения.
Когда мама поставила на стол тарелки, отец вдруг замер, поднял глаза и так просиял, что Лени с мамой испугались. Бормоча что-то о неблагодарности, вредных суках и мудаках, которые возомнили, будто весь мир им принадлежит, он выбежал из дома.
— Давай запремся, — предложила Лени.
— Тогда он выбьет окно или выломает стену, но все равно войдет.
На дворе зажужжала пила.
— Или убежим.
Мама слабо улыбнулась:
— Ну да. Конечно. Так он нас и отпустил.
Обе понимали, что Лени, возможно (хотя и не факт), удастся сбежать и начать новую жизнь. Но маме — нет. Он ее везде разыщет.
Поужинали в молчании, не спуская глаз с двери и прислушиваясь, не раздастся ли какой-нибудь зловещий шум.
Вдруг дверь распахнулась с такой силой, что врезалась в стену. На пороге стоял отец: взгляд безумный, в волосах опилки, в руке топор.
Мама вскочила и попятилась. Отец бросился к ней, бормоча что-то, схватил за руку и поволок во двор. Лени бежала за ними и слышала, как мама воркует, пытаясь его успокоить.