Отец притащил маму к концу подъездной дорожки, поперек которой соорудил огромную баррикаду.
— Я решил построить стену. Поверху утыкаю ее гвоздями, может, натяну колючую проволоку. И тогда мы будем в безопасности. Не нужно нам их сраное подворье. Пошли эти Харланы в жопу.
— Но, Эрнт… не можем же мы жить…
— Представляешь, — перебил отец, одной рукой прижимая к себе маму, из другой по-прежнему не выпуская топор, — никакая зараза до нас не доберется. Мы будем в безопасности. Только мы с вами. А этот мудак пусть себе превращает Канек в Детройт. Плевать. Я тебя спасу, Кора. От всех. Видишь, как я тебя люблю.
Лени с ужасом таращилась на бревна и представляла: их вытянутый, точно большой палец, участок окажется отгорожен от мира в самом суставе, отрезан от цивилизации, нормальная жизнь останется за стеной.
Никто не помешает отцу осуществить этот безумный план. И тогда даже полиция их не защитит, не выручит из беды.
А когда он достроит стену и запрет калитку, удастся ли им с мамой выйти отсюда?
Лени оглянулась на родителей. Две худые фигуры склонились друг к другу, целуются, гладят, бормочут признания в любви, маме лишь бы успокоить папу, а папе лишь бы мама была рядом. Так было и будет всегда, тут ничего не изменится.
Раньше, когда она была мала и наивна, ей казалось, что родители всегда где-то рядом, а она в их тени; они все знают и могут. Сейчас же Лени поняла, что они — всего лишь сломленные люди.
Она вольна их оставить. Вырваться на свободу, пойти своей дорогой. Страшно, да, но еще страшнее наблюдать их гибельный танец, жить их жизнью, а не своей, пока от нее самой ничего не останется, пока она не уменьшится до точки.
Восемнадцать
Десять часов вечера. Небо над бухтой Уокеров было темно-синего цвета, а по краям бледно-лилового. Костер догорел; бревна стали золой, осыпались друг на друга.
Отлив оказался неожиданно сильным, море отступило, обнажив широкую полосу ила, в гладком сером зеркале отражалось закатное небо и заснеженные горы на другом берегу. Открылись сваи, облепленные черными ракушками; привязанный к буйку алюминиевый катер лежал на боку в иле.
Разговоры после похорон Чокнутого Эрла не смолкали несколько часов. Собравшиеся, то и дело запинаясь, рассказывали истории про Чокнутого Эрла. Некоторые вызывали смех, но чаще вспоминали другое. Чокнутый Эрл не всегда был таким вздорным, каким стал к старости. Его озлобила гибель сына. А когда-то они с дедушкой Экхартом были лучшими друзьями. Аляска никого не щадит, особенно стариков.
Но вот почти все разошлись.
Мэтью сидел в стареньком шезлонге, вытянув и скрестив ноги, и смотрел, как молодой орел клюет на берегу остатки лосося. Рядом кружили чайки, надеясь поживиться ошметками рыбы.
На берегу остались только они втроем — папа, Марджи-шире-баржи и Мэтью.
— Ну что, Том, может, все же обсудим ситуацию? — Мардж прервала молчание, которое затянулось настолько, что Мэтью думал, они сейчас затопчут костер и поднимутся к дому. — Тельма фактически указала Эрнту на дверь.
— Да, — ответил папа.
Мэтью не понравилось, как отец посмотрел на Марджи-шире-баржи. С тревогой.
— О чем вы говорите? — спросил Мэтью.
— Эрнт Олбрайт — дурной человек, — ответил папа. — Мы все знаем, что это он разнес салун. Тельма говорит, он пытался убедить Харланов поставить растяжки и заминировать участок, чтобы, дескать, их защитить, если вдруг начнется война.
— Да уж, он такой же чокнутый, как Эрл, но…
— Чокнутый Эрл был безобиден, — возразила Мардж. — Эрнт же этого так не оставит. Тельма его выгнала, и это наверняка выведет его из себя. А когда он бесится, то злится на весь мир, а раз злится на весь мир, то и отыгрывается на всех, кто попадет ему под горячую руку.
— На всех? — Мэтью пробрал озноб. — То есть и на Лени? Он поднимет руку на Лени?
Мэтью не стал дожидаться ответа. Он взбежал по лестнице на двор, оседлал велосипед и, налегая на педали, в какие-нибудь десять минут докатил по мокрой вязкой земле до главной дороги.
У поворота к дому Олбрайтов он так резко затормозил, что велосипед едва не выскользнул из-под него. Узкую горловину подъездной дороги перегородили два окоренных бревна цвета лососины — значит, деревья совсем недавно срубили. На ярко-розовой древесине там и сям виднелись куски коры.
Что за черт?
Мэтью огляделся, но никого не увидел и ничего не услышал. Объехал бревна и покатил, уже медленнее, к дому Олбрайтов. Сердце колотилось, тревога нарастала.
В конце дорожки он слез с велосипеда, положил его на землю. Обвел пристальным взглядом двор, но не заметил ничего подозрительного. Фургон Эрнта стоял возле дома.
Мэтью стал потихоньку пробираться к крыльцу, вздрагивая всякий раз, как под ногой хрустела ветка или на что-нибудь наступал — на пивную банку, потерянную кем-то гребенку, в сумерках было не разглядеть. Заблеяли козы. Всполошенно закудахтали куры.
Вдруг послышался стук.
Дверь домика отворилась.
Мэтью бросился в высокую траву, замер.
Шаги на крыльце. Скрип.
Пошевелиться было страшно, не пошевелиться — еще страшнее. Мэтью высунул голову из травы.
На краю крыльца стояла Лени. Плечи ее, точно плащ в красно-бело-желтую полоску, укутывало шерстяное одеяло. В руках в лунном свете белел рулон туалетной бумаги.
— Лени, — шепотом позвал он.
Она испуганно оглянулась на дверь и бросилась к нему.
Он поднялся и крепко ее обнял.
— Что случилось?
— Он строит стену. — Лени снова глянула через плечо.
— И поэтому перегородил бревнами дорогу?
Лени кивнула.
— Я боюсь.
Мэтью хотел ее успокоить, мол, все будет хорошо, но кто-то отодвинул засов на двери домика.
— Уходи, — прошептала Лени и оттолкнула его.
Мэтью юркнул за дерево, и тут же открылась дверь. На крыльцо вышел Эрнт Олбрайт в поношенной футболке и мешковатых семейных трусах.
— Лени! — крикнул он.
Лени помахала ему:
— Я тут, пап, просто бумагу уронила. И скрылась в уборной.
Эрнт маячил на крыльце, пока она не вернулась, загнал ее в дом и щелкнул засовом.
Мэтью неслышно добрался до велосипеда и во весь дух припустил домой. Папа и Мардж стояли во дворе возле ее фургона.
— Он с-строит стену, — запыхавшись, выпалил Мэтью, спрыгнул с велосипеда и бросил его в траве у коптильни.
— Ты о чем? — спросил папа.
— Эрнт. Ты же знаешь, у них участок узкий, как бутылочное горлышко, вдается в море. Он перегородил дорожку бревнами. Лени говорит, он строит стену.
— Господи Иисусе, — изумился отец. — Он решил отгородиться от мира.
Лени проснулась под пронзительный вой пилы и стук топора. Папа уже давно был на ногах, он все выходные строил стену.
Единственное, что хоть немного радовало Лени, — выходные кончились, настал понедельник, а значит, надо ехать в школу.
Мэтью.
Радость вытеснила гнетущее, безнадежное чувство утраты, которое поселилось в ее душе в эти дни. Она оделась и спустилась вниз.
В домике было тихо.
Из спальни вышла мама в водолазке и мешковатых джинсах:
— Доброе утро.
Лени подошла к маме:
— Мы должны ему помешать, пока он не достроил стену.
— Да не станет он ее достраивать. Это он так, психанул. Ничего, образумится.
— Думаешь, на это можно рассчитывать?
Лени впервые заметила, как постарела мама, какой измученный и потерянный у нее вид. Свет в глазах погас, она больше не улыбалась.
— Я сварю тебе кофе.
И в эту минуту в дверь громко постучали, и она почти сразу же распахнулась.
— Эй, есть кто дома?
На мясистых Марджи-шире-баржи запястьях звенели десятки браслетов, в ушах прыгали серьги, точно поплавки, блестели на свету. Отросшие волосы она расчесала на прямой пробор и собрала в два пучка-помпончика, которые вздрагивали при каждом шаге.
За Мардж в дом протиснулся папа и упер руки в тощие бока:
— Я же сказал, сюда нельзя.
Марджи-шире-баржи ухмыльнулась и протянула маме бутылку лосьона. Вложила маме в руки, накрыла большими ладонями мамины маленькие ладошки.
— Тельма сделала его из лаванды, которую выращивает в огороде. Она надеется, что тебе понравится.
Лени понимала, как много для мамы значит этот подарок.
— Не нужны нам ваши подачки, — вставил папа. — Она и так отлично пахнет, незачем ей мазаться этим дерьмом.
— Подруги дарят друг другу подарки, Эрнт. А мы с Корой подруги. Я, собственно, потому и приехала. Дай-ка, думаю, загляну к соседям на кофе.
— Лени, пожалуйста, свари Мардж кофе, — попросила мама. — И отрежь хлеба с клюквой.
Папа, по-прежнему стоя в дверях, скрестил руки на груди.
Марджи-шире-баржи подвела маму к дивану, усадила и села рядом. Подушки скрипнули под ее тяжестью.
— А меня тут такой понос пробрал.
— Мерзость какая, — подал голос папа.
— Как трубу прорвало. Может, у тебя таблетки есть? А то живот свело, хоть плачь.
Папа процедил ругательство и хлопнул дверью.
Мардж расплылась в улыбке:
— Какие же мужчины все-таки предсказуемые. Наконец-то мы остались одни.
Лени подала кофе и уселась в глубокое кресло из искусственной кожи, которое они в том году купили у старьевщика в Солдотне.
Марджи-шире-баржи перевела взгляд с Коры на Лени, потом снова на Кору. Лени была уверена, что от Мардж не укрылось ничего.
— Эрнт, поди, обиделся, что Тельма так обошлась с ним на похоронах Эрла.
— А, ты об этом, — сказала мама.
— Я смотрю, он на главной дороге столбов понатыкал. Стену, что ли, строит?
Мама покачала головой:
— Нет, что ты.
— Ты же знаешь, зачем строят стены? — не унималась Мардж. — Чтобы никто не увидел, что за ними творится. И чтобы никто не сбежал. — Она поставила чашку на столик, подалась к маме: — А если он повесит на ворота замок, ключ спрячет — как вы тогда выберетесь?
— Н-н-никогда он так не сделает, — возразила мама.