— Да ну? Вот и сестра мне так же ответила, когда мы с ней общались в последний раз. Я бы что угодно отдала, чтобы повернуть время вспять и все изменить. В конце концов она от него ушла, но слишком поздно.
— Она от него ушла, — тихо повторила мама и впервые не отвела взгляд, — потому и погибла. Такие мужчины… не успокоятся, пока тебя не найдут.
— Мы не дадим тебя в обиду, — пообещала Марджи-шире-баржи.
— Кто это «мы»?
— Мы с Томом Уокером. Харланы. Тика. Весь Канек. Вы с Лени — одни из нас, Кора. А он чужой. Доверься нам. Позволь тебе помочь.
Лени впервые всерьез задумалась об этом. А ведь они и правда могут от него уйти.
Но для этого пришлось бы уехать из Канека и даже, пожалуй, с Аляски.
Расстаться с Мэтью.
И что дальше? Неужели им придется всю жизнь провести в бегах, прятаться, менять имена? Получится ли? У мамы ни денег, ни кредитки. Даже права и те просрочены. У нее самой тоже нет прав. Может, по документам их с мамой и вовсе не существует?
А если он их найдет?
— Я не могу, — наконец ответила мама. Лени никогда еще не слышала такого печального, душераздирающего признания.
Марджи-шире-баржи впилась в маму долгим взглядом. На лице ее было написано разочарование.
— Ладно. Не все сразу. Просто помни, что мы рядом. Мы тебе поможем. Ты только скажи. Ко мне ты можешь прийти хоть в глухую январскую полночь. Договорились? Что бы ты ни натворила, что бы он ни сделал. Приходи, я тебе помогу.
Повинуясь порыву, Лени обогнула столик и бросилась Мардж на грудь. В ее объятиях было так уютно, так безопасно.
— Ладно, поехали, — сказала Марджи-шире-баржи, — отвезу тебя в школу. До выпуска остались считаные дни.
Лени схватила рюкзак, повесила на плечо, крепко обняла маму, прошептала: «Нам нужно поговорить» — и вышла за Мардж во двор. На полпути к пикапу перед ними вдруг вырос отец с пятигаллонной канистрой бензина.
— Уже уходите? — поинтересовался он. — Что так быстро?
— Так я же всего на чашечку кофе. Заодно подброшу Лени до школы. Мне как раз нужно в магазин.
Отец поставил пластмассовую канистру на землю. Послышался плеск.
— Нет.
— Что — нет? — нахмурилась Марджи-шире-баржи.
— Без меня отсюда больше никто не выйдет. Нечего нам там делать.
— Ей пять дней осталось до выпуска. Надо же девочке закончить школу.
— Ишь, раскомандовалась. Пусть дома сидит. Подумаешь, всего пять дней. Все равно ей дадут бумажку.
— Да ты никак решил со мной тягаться? — Мардж двинулась на отца. Браслеты ее звенели. — Если эта юная леди пропустит хоть день, я позвоню в полицию, Эрнт Олбрайт, и посажу тебя. Даже не сомневайся. Мне плевать, что ты чокнутый и с гнильцой. Чуди себе сколько хочешь, но ты не помешаешь этой красавице закончить школу. Уловил?
— Полиции до этого нет дела.
— Еще как есть. Уж поверь. Хочешь, чтобы я им рассказала о том, что здесь творится?
— Ты же ни черта не знаешь.
— Пусть так, зато язык у меня подвешен отлично, так что лучше не доводи.
— Ладно, черт с тобой. Вези ее в школу, раз тебе так приспичило. — Он посмотрел на Лени: — Я заберу тебя в три. Не заставляй меня ждать.
Лени кивнула и забралась в старенький «Интернэшнл Хар-вестер» с протертыми до дыр матерчатыми сиденьями. Они проехали по ухабистой дорожке, миновали столбы из свежеокоренных бревен. Когда они в облаке пыли катили по главной дороге, Лени осознала, что плачет.
Она не сумела справиться с нахлынувшими чувствами. Слишком многое поставлено на карту. А вдруг мама убежит, а отец найдет ее и правда убьет?
Марджи-шире-баржи свернула к школе и остановила машину.
— Несправедливо, что тебе приходится во всем этом вариться. Но жизнь вообще несправедлива. Да ты и сама это понимаешь. Если что, ты всегда можешь позвонить в полицию.
Лени повернулась к ней:
— А если из-за меня отец убьет маму? Как мне потом с этим жить?
Мардж кивнула.
— Если тебе понадобится помощь, приходи ко мне. Договорились? Обещаешь?
— Обещаю, — вяло ответила Лени.
Мардж перегнулась через нее, открыла скрипучий бардачок и вынула оттуда толстый конверт:
— Это тебе.
Лени привыкла к ее подаркам. Шоколадка, роман в бумажной обложке, блестящая заколка. В конце рабочего дня в магазине Марджи-шире-баржи частенько совала ей что-нибудь в руку.
Лени взглянула на конверт. Письмо из университета Аляски. Адресовано Леноре Олбрайт, на адрес магазина Мардж Бердсолл в Канеке.
Дрожащими руками Лени вскрыла конверт. Прочла первую строчку. «Рады уведомить, что мы приглашаем вас…»
Лени подняла глаза на Мардж:
— Меня взяли.
— Поздравляю, Лени.
Она оцепенела. Ее приняли.
В университет.
— И что мне теперь делать? — спросила Лени.
— Поедешь учиться, — ответила Мардж. — Я говорила с Томом. Он все оплатит. Мы с Тикой купим тебе учебники, Тельма даст денег на карманные расходы. Ты одна из нас, и мы всегда тебе поможем. Не жалей ни о чем, девочка. Уезжай при первой же возможности. Беги во весь дух, без оглядки. Но…
— Но что?
— До отъезда смотри в оба.
В последний учебный день Лени боялась, что у нее разорвется сердце и она рухнет ничком на землю — еще одна жертва Аляски. Девушка, которая умерла от любви.
Мысль о том, что впереди лето, долгие жаркие дни, работа от рассвета и до заката, сводила ее с ума. Как же она доживет до сентября, не видя Мэтью?
— Вряд ли нам удастся видеться, — тоскливо сказала ему Лени. — Мы же все время будем заняты. Ты ведь и сам знаешь, как бывает летом.
Теперь она целые дни напролет будет хлопотать по хозяйству.
Лето. Пора, когда лосось идет на нерест и нужно каждый день работать в огороде, когда на склонах холмов спеют ягоды, когда консервируют фрукты и овощи, рыбу режут полосками, маринуют, коптят, когда за долгий световой день нужно починить все, что требует ремонта.
— Будем встречаться тайком, — предложил Мэтью.
Но теперь это было слишком опасно. После того как Харланы раззнакомились с папой, он как с цепи сорвался: целыми днями рубил деревья, снимал кору, а по ночам просыпался и мерил домик шагами. Все время что-то бормотал себе под нос и строил, строил, строил свою стену.
— А в сентябре мы с тобой поедем в университет, — добавил Мэтью, уж он-то умел мечтать и верить.
— Ага, — ответила Лени, которой хотелось этого больше всего на свете. — Будем жить в Анкоридже, как самые обычные люди. — Они все время твердили это друг другу.
Лени вслед за Мэтью пошла к выходу, пробормотав «до свидания» миссис Роудс, которая крепко ее обняла и сказала:
— Не забудьте, сегодня в салуне вечеринка в честь окончания школы. Вы с Мэтти почетные гости.
— Спасибо, миссис Роудс.
На улице Лени ждали родители с плакатом: «Поздравляем с окончанием школы!» Она застыла на месте.
Лени почувствовала, как Мэтью положил руку ей на талию и даже, кажется, легонько подтолкнул ее вперед. С вымученной улыбкой она спустилась во двор.
— Привет, — сказала она родителям, которые бросились ей навстречу. — Да ну что вы, не стоило приезжать.
Мама просияла:
— Шутишь? Ты закончила школу лучшей в классе!
— В классе из двух человек, — заметила Лени.
Папа обнял ее, прижал к себе.
— Мне вот никогда и ни в чем не удавалось стать первым. Я горжусь тобой, Рыжик. Ну а теперь ты можешь с чистой совестью сделать этой сраной школе ручкой. Пока-пока.
Они уселись в фургон и поехали. Над самой головой протарахтел самолет.
— Туристы, — произнес папа, словно это было ругательство. — Мама испекла твой любимый пирог и сделала клубничный акутак[62].
Лени кивнула. Ей было так грустно, что улыбнуться не хватило сил.
На полуотремонтированном салуне висела перетяжка: ПОЗДРАВЛЯЕМ ЛЕНИ И МЭТЬЮ! ПРАЗДНИК В ЧЕСТЬ ВЫПУСКА В ПЯТНИЦУ В 9 ВЕЧЕРА! ПЕРВЫЙ НАПИТОК БЕСПЛАТНО!
— Лени, что с тобой? Вид у тебя потерянный.
— Я хочу пойти в салун на праздник в честь выпуска, — ответила Лени.
Мама подалась к папе и поймала его взгляд:
— Эрнт?
— Ты хочешь, чтобы я пришел в салун к Тому Уокеру и общался с теми, кто губит наш город? — спросил папа.
— Ради Лени, — попросила мама.
— Нет уж, дудки.
Лени старалась разглядеть за его злобой того, кем, по уверениям мамы, он был, пока его не изуродовал Вьетнам, пока аляскинские зимы не выявили его темную суть. Она напоминала себе, что папа звал ее Рыжиком и катал на плечах по набережной в Эрмоса-Бич.
— Пап, ну пожалуйста. Пожалуйста. Я хочу отметить окончание школы в нашем городке. Ты ведь сам привез меня сюда.
Папа посмотрел на Лени, и в его взгляде она впервые за долгое время увидела любовь. Истерзанную, измученную, почти уничтоженную ошибками и обидами, но все же любовь. И печаль.
— Нет, Рыжик, извини. Я не пойду на это даже ради тебя.
Девятнадцать
Вечер.
Пила долго визжала, потом фыркнула и смолкла.
Лени стояла у окна и смотрела на двор. Было семь часов — пора ужина, передышки после долгого дня хлопот. В любую минуту придет отец, а с ним вернется и напряжение. На столе стояли остатки праздничного обеда на троих в честь окончания школы: морковный пирог и клубничный акутак, здешнее мороженое, которое готовили из снега, растительного масла и фруктов.
— Ну не сердись. — Мама подошла и встала рядом с Лени. — Я знаю, как тебе хотелось попасть на вечеринку. Наверняка ты гадала, как бы сбежать туда тайком. Я бы в твоем возрасте точно попробовала улизнуть.
Лени зачерпнула ложку акутака. Она всегда его любила. Но не сегодня.
— Я придумала с десяток вариантов.
— И?
— Каждый раз все заканчивалось одинаково: отец гоняется за тобой с кулаками по всему дому.
Мама закурила и выдохнула дым.
— Да еще эта его стена… он ведь не уймется. Нам надо быть осторожнее.
— Еще осторожнее? — Лени повернулась к маме: — Мы думаем над каждым словом. Исчезаем в мгновение ока. Делаем вид, будто нам никого и ничего не нужно, кроме него и этого дома. Толку чуть. На него не угодишь, хоть тресни. Он все равно нет-нет да психанет.