Председателю приемной комиссии
Университет Анкориджа, Аляска
К сожалению, в этом семестре я не смогу посещать занятия. Надеюсь (хоть и сомневаюсь), что к зимнему семестру обстоятельства мои изменятся.
Я всегда буду Вам благодарна за то, что Вы меня приняли. Надеюсь, что Вы возьмете на мое место другого студента, пусть ему повезет.
С уважением,
Ленора Олбрайт
В сентябре на полуострове ревели холодные ветры. На Аляску медленно, неумолимо надвигалась тьма. К октябрю миг, который здесь назывался осенью, пролетел. Каждый вечер в семь часов Лени приникала к радиоприемнику, прибавляла громкость и сквозь помехи вслушивалась, когда же раздастся голос мистера Уокера. Но неделя проходила за неделей, а улучшения все не было.
В ноябре дождь сменился снегом — сперва легким, точно гусиный пух, падавший с белых небес. Грязь замерзла, отвердела, как гранит, стала скользкой, но вскоре все укутало белое покрывало — тоже, в общем, новое начало, красота, замаскировавшая все, что осталось под ней.
А Мэтью так и не стал собой.
Промозглым вечером, после первого настоящего осеннего шторма, Лени в непроглядной темноте управилась по хозяйству и вернулась в дом. Не удостоив родителей взглядом, прошла к печке и вытянула замерзшие руки. Осторожно разжала пальцы левой руки. Та еще была слаба и словно чужая, но гипс сняли, и на том спасибо.
Лени повернулась и увидела собственное отражение в окне. Бледное осунувшееся лицо с острым как нож подбородком. После того случая она сильно похудела, редко мылась. Скорбь расстроила все: сон, аппетит, желудок. Выглядела она плохо. Иссохшая, изможденная. Мешки под глазами.
Без пяти минут семь она включила радиоприемник.
Из динамика донесся голос мистера Уокера, спокойный, как траулер на море в штиль.
— Лени Олбрайт из Канека: мы перевозим Мэтью в Хомер. Можешь во вторник его проведать. Это реабилитационный центр.
— Я поеду к нему, — сказала Лени.
Папа точил улу. Он замер.
— Еще чего.
Лени на него даже не взглянула, не дрогнула.
— Мама. Скажи ему: чтобы меня остановить, ему придется меня пристрелить.
Лени услышала, как ахнула мама.
Летели секунды. Лени чувствовала папину ярость и робость. Чувствовала, что внутри у него идет борьба. Его распирало от злости, так и подмывало настоять на своем, треснуть по чему-нибудь кулаком, но она не уступит, и он это знал.
Он ударил по кофейнику, так что тот слетел на пол, и пробормотал что-то еле слышно. Выругался, поднял руки и отступил — и все это одновременно, рывком.
— Езжай, — сказал он. — Проведай его, но сперва управься по хозяйству. — Он обернулся к маме, ткнул ее пальцем в грудь: — А ты слушай. Она поедет одна. Поняла?
— Поняла, — ответила мама.
Наконец наступил вторник.
— Эрнт, — сказала мама после обеда, — Лени надо ехать в город.
— Скажи ей, пусть возьмет старый снегоход, новый не трогать. И к ужину домой. — Он впился в Лени взглядом: — Я не шучу. Не заставляй тебя искать. — С этими словами он сорвал со стены железные капканы, вышел из дома и хлопнул дверью.
Мама шагнула к Лени, робко оглянулась и вложила ей в руку два сложенных листка бумаги:
— Это письма. Тельме и Мардж.
Лени взяла письма, кивнула.
— Не глупи, Лени. Возвращайся к ужину. Он в любой миг может закрыть ворота. Они открыты, потому что ему стыдно за то, что он натворил, и он пытается загладить вину.
— Как будто меня это волнует.
— Это волнует меня. Могла бы и обо мне подумать.
Лени уколола совесть.
— Ладно.
Она вышла во двор и, наклонив голову от ветра, двинулась по снегу к хлеву.
Покормила скотину, оседлала снегоход, дернула стартер.
В городе припарковалась у въезда на пристань. Водное такси уже ее поджидало, мама вызвала его по радио. Сегодня штормило, выходить в море на плоскодонке было опасно.
Лени повесила рюкзак на плечо и ступила на обледеневший скользкий причал.
Капитан водного такси помахал ей. Лени знала, что денег за проезд он с нее не возьмет. Он обожал мамин клюквенный соус, и каждый год она специально для него закатывала банок двадцать. Так уж тут было принято: натуральный обмен.
Лени протянула ему банку с соусом и взошла на борт. Сидя на корме на скамье и глядя на город, ютившийся на сваях над грязью, она говорила себе, что сегодня не стоит ни на что надеяться. Она знала, в каком состоянии Мэтью, ей об этом уже все уши прожужжали. Поражение головного мозга.
И все равно каждую ночь, написав Мэтью письмо, она перед сном мечтала о том, что и у них, как в сказке о спящей красавице, поцелуй истинной любви развеет темные чары. Она вышла бы замуж за Мэтью и ждала, пока ее любовь разбудит его.
Сорок минут спустя водное такси, невзирая на качку и брызги, пересекло залив Качемак, подошло к пристани, и Лени спрыгнула на берег.
День выдался морозный, и вдоль полосы прибоя на косе клубился туман. Туристов на улицах не было, только местные. Большинство заведений закрылись на зиму.
Она сошла с главной дороги и направилась вверх, в центральную часть Хомера. Ее предупреждали: если она увидит двор с розовой лодкой и украшениями, оставшимися с празднования Четвертого июля, — значит, ушла слишком далеко по Уодделл-стрит.
Лечебница располагалась на окраине города, на глухом пустыре с посыпанной гравием парковкой.
Она остановилась. С телефонного столба на нее глядел огромный белоголовый орлан; его золотые глаза горели в сумерках.
Лени двинулась дальше, нашла нужное здание, обратилась в регистратуру и, следуя инструкциям секретаря, направилась к палате в конце коридора.
Там у закрытой двери она остановилась, отдышалась и вошла.
У кровати стоял мистер Уокер. За эти месяцы он изменился до неузнаваемости, исхудал так, что свитер и джинсы на нем болтались. В отросшей бороде густая проседь.
— Здравствуй, Лени, — сказал он.
— Здравствуйте, — ответила она, не в силах отвести глаза от кровати.
Мэтью пристегнули к кровати ремнями. Вокруг его лысой головы торчала какая-то штука, похожая на клетку. Она была привинчена: ему просверлили череп. Мэтью постарел и был тощий и костлявый, точно ощипанная птица. Лени впервые увидела красные зигзагообразные шрамы, крест-накрест пересекавшие его лицо. Складка кожи оттягивала вниз край глаза. Нос приплюснут.
Мэтью не шевелился. Глаза его были открыты, с отвисшей нижней губы свисала слюна.
Лени подошла ближе, встала рядом с мистером Уокером.
— Я думала, ему лучше.
— Ему лучше. Иногда я готов поклясться, что он смотрит прямо на меня.
Лени наклонилась:
— М-мэтью, привет.
Мэтью застонал, что-то промычал. Не слова, а какой-то набор звуков. Потом заворчал, как обезьяна. Лени отпрянула. Казалось, он злится.
Мистер Уокер накрыл руку Мэтью ладонью:
— Мэтью, это Лени. Ты же помнишь Лени.
Мэтью завизжал. Пронзительно, точно зверь, угодивший в капкан. Правый глаз его ворочался в глазнице.
— Фтооооо.
Лени смотрела на него, раскрыв рот. Ему не лучше. Это не Мэтью, это пустая оболочка, которая стонет и визжит.
— Ыгаааа… — Мэтью застонал и выгнулся. Поднялась жуткая вонь.
Мистер Уокер взял Лени за руку, вывел из палаты.
— Сюзанна, — позвал он медсестру, — ему надо поменять памперс.
Лени упала бы, если бы мистер Уокер ее не поддержал. Он вывел ее в приемную с торговыми автоматами и усадил в кресло. Сел рядом.
— Не расстраивайся из-за того, что он кричит. Он все время так. Доктора говорят, рефлекс, но мне кажется, он кричит от бессилия. Он где-то здесь… где-то. Ему больно. Сил нет видеть его таким и знать, что ничем не можешь помочь.
— Я могу выйти за него замуж, ухаживать за ним, — сказала Лени. Она не раз представляла, как они поженятся, она будет о нем заботиться, и ее любовь вернет его к жизни.
— Это очень великодушно, Лени, и я лишний раз убеждаюсь, что Мэтью влюбился в достойную девушку, но вряд ли он когда-нибудь сумеет подняться с этой кровати или ответить: «Да, я беру ее в жены».
— Другие-то женятся — и калеки, и те, кто не может говорить, и умирающие. Разве нет?
— Но не восемнадцатилетние девушки, у которых вся жизнь впереди. Как у мамы дела? Я слышал, она простила твоего отца.
— Она всегда его прощает. Они как магниты.
— Мы все за вас очень переживали.
— Ага, — вздохнула Лени. Толку-то от этих переживаний. Изменить ситуацию может только мама, а она ничего делать не собирается.
В тишине, наступившей за оставшейся без ответа репликой, мистер Уокер вынул из кармана тонкий сверток в газетной бумаге. На свертке красным маркером было написано: ЛЕНИ, С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!
— Алиеска нашла у него в комнате. Я думаю, он приготовил тебе подарок… до того, как…
— Ох, — только и сумела вымолвить Лени. За всеми перипетиями этого года о дне ее рождения совершенно забыли. Она взяла подарок, уставилась на него.
Из палаты Мэтью вышла медсестра. Сквозь открытую дверь Лени услышала, как он кричит: «Вааа… На… Шер…»
— Понимаешь, детка, поражение мозга — дурная штука. Не буду тебе врать. Жаль, что ты отказалась ехать учиться.
Лени сунула подарок в карман куртки.
— Как бы я поехала без Мэтью? Мы ведь должны были ехать вдвоем.
— Он бы хотел, чтобы ты поехала. Ты же знаешь.
— Но мы ведь не знаем, чего он теперь хочет, правда?
Она встала и ушла к Мэтью в палату. Он лежал, напрягшись всем телом, стиснув кулаки. Из-за винтов в голове и шрамов на лице Мэтью смахивал на Франкенштейна. Здоровый глаз безучастно смотрел в пространство, но не на Лени.
Лени наклонилась, взяла Мэтью за руку — тяжелую, неподвижную. Поцеловала тыльную сторону ладони, сказала:
— Я тебя люблю.
Он не ответил.
— Я никуда не поеду, — хрипло проговорила она. — Я всегда буду здесь. Это я, Мэтью, и теперь я спускаюсь к тебе, чтобы тебя спасти. Как ты меня. Ты же меня спас, ты знаешь? Ты спас меня. Я останусь с тобой, потому что я тебя люблю. И надеюсь, что ты это слышишь.