ого и того же человека, мучиться из-за его гибели, стыдиться собственной слабости и при этом не раскаиваться в содеянном.
Мама упала на колени, склонилась над ним:
— Мы тебя любили.
Посмотрела на Лени — наверно, хотела, даже нуждалась в том, чтобы Лени повторила ее слова, поступила так же, как всегда. Одного поля ягоды.
Обе сейчас вспоминали, как он годами кричал, бил маму, как они его боялись… и как он улыбался, смеялся, говорил: «Привет, Рыжик» — и вымаливал прощение.
— Пока, пап, — только и сумела вымолвить Лени. Может, со временем она забудет последнюю сцену; может, когда-нибудь вспомнит, как он держал ее за руку, катал на плечах по набережной.
Мама толкнула его по льду в прорубь. Капканы лязгнули. Тело ухнуло в воду, голова запрокинулась.
Обращенное к ним лицо в холодной черной воде белело, как камея, в лунном свете; борода и усы обледенели. Медленно-медленно он погрузился в воду и скрылся навсегда.
Назавтра не останется и следа. Лед затянется задолго до того, как сюда кто-нибудь доберется. Тело промерзнет насквозь, тяжелые капканы утянут его на дно. Постепенно труп оттает, его размоет, останутся только кости; возможно, их вынесет на берег, но, скорее всего, хищные звери доберутся до них куда раньше полиции. К тому же тогда его все равно уже никто искать не будет. Каждый год на Аляске пропадают без вести пять человек из тысячи. Это общеизвестный факт. Проваливаются в расщелины, сбиваются с тропы, тонут в прилив.
Аляска. Бескрайняя глушь.
— Что же мы наделали, — проговорила мама.
Лени стояла рядом, вспоминая, как окоченевшее тело отца утянуло во мрак. Во мрак, который он ненавидел больше всего на свете.
— Мы выжили, — ответила Лени и подумала: смешно, ведь именно этому и учил их отец.
Выжили.
Лени снова и снова прокручивала в голове, как скрывается под водой лицо отца. Воспоминание об этом будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.
Лени с мамой наконец вернулись домой, вымотавшись и продрогнув до костей. Кое-как заткнули дыру в окне, натаскали дров, растопили печь. Лени бросила перчатки в огонь. Они с мамой стояли у печки, вытянув к огню дрожавшие руки. Сколько же они так простояли?
Кто знает. Время уже не имело значения.
Лени тупо таращилась на пол. У ее ноги валялся осколок кости, и еще один на журнальном столике. Уборка займет всю ночь, но Лени боялась, что даже если они смоют кровь, она просочится снова, вспузырится из-под половиц, как в фильмах ужасов. Однако пора браться за дело.
— Надо тут убрать. Мы скажем, что он пропал, — проговорила Лени.
Мама нахмурилась, задумчиво прикусила нижнюю губу.
— Езжай за Мардж. Скажи ей, что я натворила. — Мама посмотрела на Лени: — Ты меня поняла? Скажи ей, что это сделала я.
Лени кивнула и вышла, оставив маму убирать дом.
На улице снова сеялся снег, стало темнее, небо затянули тучи. Лени с трудом пробралась к снегоходу, села за руль. Снежинки летели, точно гусиный пух, меняли направление от ветра. С главной дороги Лени свернула направо, к дому Марджи-шире-баржи, углубилась в чащу и покатила по извилистой колее.
Наконец выбралась на поляну — маленькую, овальную, в окружении высоких белых деревьев. Марджи-шире-баржи жила в юрте из дерева и холста. Как все местные, она никогда ничего не выбрасывала, и двор ее был завален грудами заснеженного барахла.
Лени припарковалась возле юрты и слезла со снегохода. Она знала, что звать хозяйку нет нужды: свет фары и шум мотора и так оповестил ее о гостье.
И действительно, минуту спустя дверь юрты отворилась. Вышла Марджи-шире-баржи, закутавшись в шерстяное одеяло, точно в огромный плащ. Приложила руку козырьком ко лбу, чтобы снег в глаза не попадал.
— Лени? Это ты?
— Я.
— Заходи. Заходи, — махнула ей Мардж.
Лени вбежала по лестнице в дом.
Внутри юрта была безукоризненно чистой и более просторной, чем казалось снаружи. Фонари источали маслянистый свет, от печки шло тепло; дым вытягивало в железную трубу, уходившую наружу сквозь аккуратное отверстие в холщовом куполе.
Стены юрты из длинных узких перекрещивавшихся дощечек под туго натянутой холстиной походили на затейливую юбку с кринолином. Купол подпирали балки. Кухня была нормального размера, спальня размещалась наверху, на чердаке, который смотрел сверху на гостиную. Сейчас, зимой, здесь было уютно и тесно, холщовые окна закрыты, но Лени знала, что летом их расстегивают и сквозь защитные сетки дом заливает яркий свет. В стены юрты бил ветер.
Марджи-шире-баржи окинула взглядом синяки на лице Лени, ее сломанный нос, запекшуюся кровь на щеках, сказала: «Гаденыш» — и крепко ее обняла.
— Это было ужасно, — отстранившись, наконец проговорила Лени. Ее трясло. Наверно, она только сейчас осознала, что произошло. Они убили его, переломали кости, сбросили в прорубь…
— Неужели Кора…
— Он мертв, — тихо сказала Лени.
— Слава богу, — ответила Марджи-шире-баржи.
— Мама…
— Ничего не говори. Где он?
— Его больше нет.
— А Кора?
— Дома. Вы обещали нам помочь. Нам сейчас нужна помощь — ну, чтобы все убрать. Но я не хочу, чтобы у вас потом были неприятности.
— Обо мне не беспокойся. Езжай домой. Я буду через десять минут.
Когда Лени уходила, Мардж уже одевалась.
Вернувшись домой, Лени увидела, что зареванная мама смотрит на лужу запекшейся крови и грызет сломанный ноготь.
— Мама? — окликнула Лени, боясь к ней прикоснуться.
— Она нам поможет?
Не успела Лени ответить, как по окну скользнул луч фар, ярко осветил маму, отчаяние и скорбь на ее лице.
Марджи-шире-баржи открыла дверь и вошла в дом. Она была в дутом комбинезоне, шапке из росомахи и унтах до колена. Быстро огляделась, заметила запекшуюся кровь и осколки стекла и костей. Подошла к маме, погладила ее по плечу.
— Он накинулся на Лени, — сказала мама. — И я его застрелила. Я стреляла в спину. Два раза. А он был без оружия. Ты ведь знаешь, что это значит.
Марджи-шире-баржи вздохнула:
— Да уж. Полиции дела нет, как он над тобой измывался и как тебе было страшно.
— Мы прикрепили к нему груз и утопили в озере, но… Не мне тебе говорить, что на Аляске рано или поздно все тайное становится явным. Чего только не всплывает в ледоход.
Марджи-шире-баржи кивнула.
— Его никогда не найдут, — возразила Лени. — Мы скажем, что он сбежал.
— Лени, иди наверх, сложи рюкзачок. Вещей много не бери, только на ночь, — велела Мардж.
— Я вам помогу убирать, — ответила Лени.
— Иди, — отрезала Мардж.
Лени забралась на чердак. Мама и Мардж о чем-то тихо беседовали.
Лени взяла томик стихов Роберта Сервиса. И фотоальбом, который подарил ей Мэтью; теперь в этом альбоме была масса ее любимых снимков. Все это сунула в рюкзак вместе с верным фотоаппаратом, сверху положила кое-какие вещи и спустилась в гостиную.
Мама в папиных ботах вышагивала по луже крови, потом подошла к двери, чтобы остались следы. Прижала окровавленную ладонь к краю оконного стекла.
— Что ты делаешь? — удивилась Лени.
— Это чтобы полиция не сомневалась, что твои мама и папа были здесь, — ответила Марджи-шире-баржи.
Мама сняла папины боты, надела свои и снова прошлась по луже крови. Потом взяла свою рубашку, порвала на лоскуты и швырнула на пол.
— Ого, — только и сказала Лени.
— Так они поймут, что произошло преступление, — пояснила Мардж.
— Но мы же хотели все убрать, — опешила Лени.
— Нет, детка. Нам придется уехать, — ответила мама. — Сегодня же. Сейчас.
— Что? Постой-ка, мы ведь собирались сказать, что он от нас ушел. Все в это поверят.
Мама и Мардж печально переглянулись.
Лени повысила голос:
— На Аляске вечно кто-то пропадает!
— Я думала, ты понимаешь, — ответила мама. — После такого мы не можем остаться на Аляске.
— Не можем?
— Да, не можем, — повторила мама — мягко, но решительно. — Мардж со мной согласна. Теперь ведь никого не убедишь, что мы всего лишь защищались. Мы же скрыли следы преступления.
— А это доказывает, что убийство умышленное, — добавила Мардж. — Закон не защитит избитую женщину, которая убила мужа. Хотя и должен бы. Конечно, если сказать, что ты спасала дочь, глядишь, и сработает. Могут даже оправдать, если присяжные сочтут, что в данном случае применение оружия оправданно, — но стоит ли так рисковать? К жертвам домашнего насилия закон не очень-то снисходителен.
Мама кивнула.
— Мардж отгонит наш пикап со следами крови в салоне в какой-нибудь тупик и бросит там. Через несколько дней сообщит в полицию, что мы исчезли, приведет их сюда. Будем надеяться, они решат, что он убил нас обеих и смылся. Мардж с Томом скажут полиции, что он нас избивал.
— У твоих родителей одна группа крови, — добавила Мардж, — а значит, невозможно точно определить, чья именно это кровь. По крайней мере, я на это надеюсь.
— Но я же хотела сказать, что он убежал, — заупрямилась Лени. — Мам, ну пожалуйста. Как же Мэтью?
— Исчезнувшего человека ищут даже в тайге, — ответила Мардж. — Помнишь, как весь город искал Женеву Уокер? И первым делом они обыщут дом. Как ты им объяснишь дыру от пули в стекле? Я Курта Уорда знаю. Он мужик дотошный. С него станется явиться сюда с собакой или вызвать следователя из Анкориджа. Сколько ни отмывай, все равно останутся улики. Какой-нибудь осколочек кости, что-нибудь, что позволит установить гибель твоего отца. И если они это найдут, вас арестуют за убийство.
Мама подошла к Лени:
— Прости, доченька, но ты сама настояла. Я была готова взять вину на себя, но ты не дала. Так что теперь мы обе в это впутались.
У Лени пол ушел из-под ног. Она-то наивно полагала, будто им не придется расплачиваться за грех, что они отделаются грустными воспоминаниями и кошмарами.
Но предстоит пожертвовать всем, что Лени любила. Мэтью. Канеком. Аляской.
— Лени, у нас уже нет выбора.
— Да когда он у нас был? — ответила Лени.