Кора и рада была бы согласиться. Она твердила себе это каждый день. «Смотри, она счастлива». Порой даже была готова в это поверить. Но случались такие дни, как сегодня. Она сама не знала, из-за чего все вдруг менялось. Может, из-за погоды. Или старых привычек. Едкого страха, который коль уж поселился в человеке, то разъедает до костей и ни за что не отпустит.
Семь лет прошло с тех пор, как Кора увезла Лени с Аляски сюда, в город на берегу залива.
Кора видела, что Лени старается пустить корни в эту плодородную влажную почву и расцвести. Но в Сиэтле живут сотни тысяч людей; этот город никогда не заговорит неуклюжим языком первопоселенца, внятным душе Лени.
Кора закурила, вдохнула дым, задержала дыхание, и это привычное действие ее тут же успокоило. Выдохнула, задрала подбородок, уселась поудобнее на складном стуле. После ночи в палатке, в якобы походных условиях, у нее ныла поясница, из-за вечных простуд появилась одышка.
Лени стояла неподалеку на берегу реки. По одну руку от нее мальчик, по другую — старик. Ловким изящным движением она забросила удочку, леска задрожала, запрыгала в воздухе и плавно осела в тихую воду. Солнце заливало все золотом — и реку, и три такие разные фигурки, и окрестные деревья.
Набежала туча, и начался грибной дождь. В воздухе повисла морось.
Они приехали в Хох-Рейн-Форест, один из последних уцелевших уголков дикой природы в густонаселенной западной части штата Вашингтон. Они наведывались сюда при первой же возможности, ставили палатки в кемпингах с водой и электричеством. Здесь, вдали от суеты, они становились собой. Можно было не опасаться, что их увидят вместе, ничего не выдумывать, не врать. О семействе Олбрайт с Аляски давно уже позабыли, никто их не искал, но они все равно были настороже.
Лени говорила, что здесь, в чаще, где стволы деревьев толщиной с «фольксваген» и такие высокие, что за ними не видно упрямого солнца, ей дышится легко. Говорила, ей нужно научить сына тому, что умели его предки и чему невозможно научить среди асфальта и уличных фонарей. Тому, чему научил бы его отец.
В последние годы Корин отец полюбил рыбачить — а может, просто любил внучку и готов был на все, лишь бы порадовать Лени и Эмджея. Он отошел от дел и целыми днями сидел дома.
Поэтому они выбирались сюда очень часто, несмотря на то что здесь даже в разгар лета в девяти случаях из десяти шли дожди. Они ловили рыбу и жарили на ужин в чугунной сковородке на открытом огне. Поздно вечером у костра Лени читала наизусть стихи и рассказывала о тайге.
Для Лени это не было развлечением. Вовсе нет. Ей это было жизненно необходимо. Так она сбрасывала напряжение, копившееся всю неделю, когда она смешивалась с толпой на пространном кампусе Вашингтонского университета, когда по вечерам ходила на занятия по фотографии, когда продавала книги посетителям огромного книжного магазина «Шори» на Первой авеню, где подрабатывала в свободное время.
Лени приезжала сюда, чтобы заново найти себя на природе, воскресить в душе хотя бы крошечную частичку Аляски, связать сына с отцом, которого он не знал, показать ему жизнь, что принадлежала ему по праву рождения, но не на деле. Аляска, последний рубеж, край, который всегда был и будет для Лени домом. Ее малая родина.
— Слышишь, как он смеется, — сказала Коре ее мама.
Та кивнула. Что правда, то правда: даже сквозь шум припустившего дождя, барабанившего по нейлоновым палаткам, пластиковым капюшонам, широким, как блюдца, листьям, Кора слышала, как смеется внук.
Эмджей рос добрым и веселым. Легко заводил друзей, слушался старших и по-прежнему держал маму или бабушку за руку, когда та вела его в школу. Любил все то же, что и его ровесники: фигурки киногероев, мультики, фруктовое мороженое летом. Об отце по малолетству не спрашивал, но рано или поздно обязательно спросит. Взрослые это понимали. Знала Кора и то, что Эмджей не замечает грусти, спрятанной за улыбкой его мамы.
— Как думаешь, она меня когда-нибудь простит? — спросила Кора, глядя на Лени.
— Я тебя умоляю, Коралина. За что? За то, что ты спасла ей жизнь? Девочка тебя любит.
Кора глубоко затянулась сигаретой, выдохнула дым.
— Да я знаю, что она меня любит. Я ни разу ни на миг не усомнилась в том, что она меня любит. Но из-за меня она выросла в зоне военных действий. Из-за меня видела такое, что не надо видеть ребенку. Из-за меня боялась того, кто должен был ее любить, а потом я убила его у нее на глазах. А потом скрылась и вынудила ее жить под вымышленным именем. Будь я посильнее и посмелее, я бы, может, сумела изменить закон, как Ивонн Уонроу[72].
— На то, чтобы ее дело попало в Верховный суд, потребовалось несколько лет. А ты была на Аляске, не в Вашингтоне. Кто же мог предположить, что в конце концов закон признает право на самооборону за женщиной, которая подверглась домашнему насилию? Кстати, твой отец говорит, что этот закон до сих пор почти не работает. Забудь ты уже об этом. Она же забыла. Посмотри, как она учит сына рыбачить. Твоя дочь счастлива, Кора. Она счастлива. Она тебя простила. Пора тебе тоже простить себя.
— Ей нужно вернуться домой.
— Домой? Туда, где ни воды, ни электричества? К парню с повреждением мозга? Вернуться туда, где ее обвинят в том, что она покрывает убийцу? Теперь же появился какой-то новый анализ крови. Что-то с ДНК. Не глупи, Кора. — Мама обвила тонкой рукой Корины плечи. — Подумай о том, что вы здесь нашли. Лени получает образование, из нее выйдет замечательный фотограф. Ты работаешь в художественной галерее, и тебе там нравится. Дома у вас всегда тепло, и рядом близкие, на которых ты можешь положиться.
Да, дочь действительно простила то, что сделала с ней Кора, и прощение ее было таким же искренним и настоящим, как солнечный свет. Но Кора, как ни старалась, не сумела себя простить. Причем даже не за то, что убила мужа, — Кора знала, что в подобных обстоятельствах снова поступила бы так же.
Она не могла себя простить за те годы, что предшествовали преступлению, за то, что она принимала и терпела, за то, какое представление о любви внушила дочери. Точно проклятие ей передала.
Из-за Коры Лени научилась довольствоваться малым, жила под чужим именем в чужом месте.
Из-за Коры Лени, возможно, никогда не увидит человека, которого любит, не вернется домой. И как же Коре себя за такое простить?
Улыбайся.
Ты же счастлива.
Лени сама не знала, почему ей приходилось напоминать себе улыбаться и казаться счастливой этим ясным июньским днем, когда они выбрались в заповедник, чтобы отметить окончание университета.
Она ведь и так счастлива.
На самом деле.
Тем более сегодня. Она гордилась собой. Первая женщина в семье, которая окончила университет.
Правда, на это ушло немало времени. И все же. Ей двадцать пять, она самостоятельно воспитывает сына, обладатель — с завтрашнего дня — диплома в области изобразительных искусств. У нее любящая семья, лучший в мире сын, теплый дом. Она не голодает, не мерзнет, ей не нужно опасаться за мамину жизнь. Если она чего и боится теперь, так только того, что и все родители. Что ребенок в одиночку пойдет через дорогу, что упадет с качелей, что к нему пристанет незнакомец. Она давным-давно не засыпает под крики и плач, и утром пол в их доме не засыпан битым стеклом.
Она счастлива.
И неважно, что порой, как сегодня, мысли о прошлом не дают покоя.
Вполне естественно, что сегодня она вспоминает Мэтью, ведь они так часто мечтали об этом дне. Сколько раз их разговоры начинались с фразы: «Вот закончим университет…»
Она машинально подняла фотоаппарат и свела к минимуму мир перед глазами. Так она справлялась с воспоминаниями, так постигала мир. В зрительных образах. С помощью фотоаппарата кадрировала жизнь, обрезала все лишнее.
Счастлива. Улыбайся.
Щелк, щелк, щелк — и она снова становилась собой. Видела то, что важно.
Ясное синее небо, нигде ни облачка. Вокруг люди.
Солнце обращалось к жителям Сиэтла на понятном языке, выманивало из домов на холмах, соблазняло надеть дорогие кроссовки и насладиться горами, озерами, извилистыми лесными тропками. А после прогулки горожане заезжали в продуктовый магазин за расфасованными стейками, чтобы в выходные пожарить их на гриле.
Жизнь в Сиэтле спокойная. Упорядоченная и безопасная. Пешеходные переходы, светофоры, шлемы, полицейские на лошадях и на велосипедах.
Как мать она ценила эту безопасность, пыталась привыкнуть к здешней удобной жизни. Никому и никогда не признавалась (даже маме), как сильно скучает по волчьему вою, по дню, проведенному в одиночестве на снегоходе, по гулкому треску льда в ледоход. Теперь она покупала дичь, а не добывала на охоте, открывала кран, если нужна вода, и смывала за собой в туалете. Лосось, которого она летом жарила на гриле, продавался уже вымытым, выпотрошенным, без костей и без головы, словно под пленкой не рыба, а полоски серебристого и розового шелка.
Сегодня все люди вокруг смеялись и болтали. Собаки лаяли, прыгали и ловили фрисби, подростки бросали друг другу мяч.
— Смотри! — Эмджей указал на скакавший вверх-вниз розовый воздушный шар с надписью «Поздравляем выпускников!», привязанный к краю желтого транспаранта. В руке у Эм-джея был надкусанный кекс, рот и подбородок выпачканы глазурью.
Лени понимала, что сын быстро растет (уже ходит в первый класс), так что надо его тискать и целовать, пока позволяет. Она обняла сына. Он чмокнул ее сладкими, перемазанными в сливочном креме губами, привычно прильнул к ней, обхватил руками за шею, словно утонет без мамы. На самом же деле это она без него утонет.
— Кто хочет сладкое? — спросила бабушка Голлихер, сидевшая за столом для пикника. Она как раз приготовила любимый десерт Лени — акутак. Эскимосское мороженое из снега, растительного масла, черники и сахара. Мама с зимы специально для этого хранила в морозилке комки снега.