— Нет. Нет, ничего не помню.
— И ты никогда не видел этих портретов?
— Нет.
Писсарро схватил друга за руку.
— Гаше, что все это значит? Лапочка умерла восемнадцать лет назад.
— Я тоже память терял, — произнес Тулуз-Лотрек. — И других таких же знаю… ну, другую, одну натурщицу. Это все краска, нет?
— Что — краска? — нетерпеливо спросил Писсарро: его скорбь перекипела в раздражение. — Мы ничего не помним из-за какой краски?
— Не знаю, давайте изучим вопрос. — Гаше успокаивающе похлопал художника по руке. — Этот красовщик — ты с ним имел дело, Камилль? Особенно в то время, когда писал Люсьена?
Писсарро прикрыл глаза и кивнул.
— Я помню такого человека. Много лет назад. Он пришел в булочную к Лессару в тот день, когда папаша разыгрывал в лотерею одну мою картину. Я не обратил на него внимания. Он дал мне попробовать тюбик краски. По-моему — ультрамарин. Да, помню — я его видел.
— А краску ты извел?
— Вот этого уже не помню. Наверно, должен был. То были скудные годы. Я не мог себе позволить просто так разбрасываться краской.
— А ты, Люсьен? — спросил врач. — Ты помнишь такого человека?
Люсьен потряс головой.
— А помню, что картину выиграла красивая девушка. Помню ее платье — с большими синими бантами. — Люсьен отвернулся от Писсарро. — Помню, думал: вот бы и Лапочке такое…
— Марго, — произнес Писсарро. — Фамилию запамятовал. Она позировала Ренуару. Для картины с качелями, и той большой, где в «Галетной мельнице».
— Я ее тогда знал, — сказал Гаше. — Ренуар вызвал меня в Париж ее посмотреть. Полное имя — Маргерит Легран. А вы не знаете, Ренуар у того же красовщика покупал краски?
— А что? — спросил Тулуз-Лотрек.
— А то, что у него тоже провалы в памяти, — ответил врач. — Пропадает по многу месяцев. И у Моне. Насчет Дега не знаю, про Сисле и Берт Моризо — тоже. Да и про остальных импрессионистов. Но совершенно точно знаю, что провалы в памяти — у всех моих знакомых художников с Монмартра.
— У Ван Гога — тоже? — спросил Анри.
— Начинаю думать, что да, — ответил Гаше. — Вам же известно, что в масляной краске могут быть очень вредные для человека вещества? Одна ртуть в киновари может довести человека до так называемого «безумия шляпника». Мы все знаем человека, отравившегося свинцовыми белилами. Хром из желтого крона, кадмий, мышьяк — все это входит в краски, которыми вы пишете. Поэтому я всегда и отговариваю друзей-художников писать пальцами. Многие вещества способны проникать в тело через кожу.
— А Винсент краску ел, бывало, — заметил Анри. — Мы с Люсьеном видели такое в студии у Кормона. Учитель его за это бранил.
— Винсент бывал… это… страстный, — произнес Люсьен.
— Псих ненормальный, — сказал Анри.
— Но блистательный, — сказал Люсьен.
— Совершенно, — согласился Тулуз-Лотрек.
Гаше посмотрел на Писсарро.
— Помнишь, Гоген рассказывал, как они с Ван Гогом ссорились в Арле? Винсент как-то раз впал в такое бешенство, что отрезал себе кусок уха. Гогену пришлось вернуться в Париж.
— Ван Гог же после этого сдался в санаторий, нет? — уточнил Писсарро.
Люсьен сел на кровати.
— Винсент был нездоров. Это все знают.
— Брат рассказывал, что припадки у него были много лет, — вставил Тулуз-Лотрек.
— Винсент не помнил этой ссоры, — сказал врач. — То есть — вообще. Он мне говорил, что не понимает, отчего Гоген уехал из Арля. Уверял, что Гоген его бросил из-за разногласий насчет живописи.
— Гоген и мне говорил, что о своих вспышках ярости Винсент не помнил уже наутро, — сообщил Писсарро. — И такие провалы тревожили гораздо сильнее вспышек.
— Может, все пьянство? — предположил Люсьен. — Вон Анри недели теряет.
— Я, — ответил ему Анри, — предпочитаю называть это вложениями, а не потерями.
— Гоген рассказывал, что в тот день Винсент не пил, — сказал Гаше. — По его словам, Винсент считал, что все его беспокойство — от той синей картины, что он написал. Синим он писал только по ночам.
Люсьен и Писсарро переглянулись и как-то вытаращились друг на друга.
— Что? — спросил врач, переводя взгляд с молодого художника на старого. — Что, что, что?
— Не знаю, — ответил Писсарро. — Вспоминая то время, я чувствую какой-то ужас. Что-то пугает. Не могу вам сказать, что именно, однако оно таится где-то сразу за чертой моей памяти. Как призрачное лицо за окном.
— Как воспоминание о собаке, побитой ни за что ни про что, — заметил Анри и смутился: — В смысле, так я воспринимаю утраченное время. Что случилось — не понимаю, но оно меня пугает.
— Да! — воскликнул Жюльен. — И чем больше думаешь, тем больше память утекает.
— Но она синяя, — сказал Писсарро.
— Да. Синяя, — кивнул Люсьен.
Гаше погладил бородку и обвел взглядом лица художников — нет ли в них симптомов иронии, потехи или коварства. Их не было.
— Да, что есть, то есть. Синяя, — подтвердил Тулуз-Лотрек. И спросил уже у врача: — Так а что с галлюцинациями? Ну или с воспоминаниями о том, чего не было?
— Все это может вызываться тем, что красовщик подмешивает в краску. Даже ничтожных остаточных количеств хватит — довольно лишь надышаться паров. Есть яды настолько мощные, что с булавочную головку такого вещества хватит убить десять человек.
— И вы считаете, Винсент поэтому с собой покончил? — спросил Люсьен. — Из-за того, что покупал краску у того маленького красовщика?
— Я уже ни в чем не уверен, — ответил доктор Гаше.
— Ну что ж, — объявил Тулуз-Лотрек, — скоро уверитесь. Я нанял ученого из Академии подвергнуть анализу краску, которую я купил у нашего красовщика. Все прояснится на днях.
— Я не о том, — сказал врач. — То есть, да, он мог находиться под воздействием какого-то химического ингредиента краски, но не уверен я в том, что Винсент кончал с собой.
— Но ведь твоя жена же сказала, что он в этом признался, когда пришел к вам в дом, — возразил Писсарро. — Он сказал: «Это я сам».
— Комиссару такого объяснения хватило, да и я поначалу не сомневался. Но прикиньте сами: кто станет стрелять себе в грудь, а потом милю идти к врачу? Человек, сводящий счеты с жизнью, так не поступает.
Пятнадцать. Господин невеликих размеров
Через три дня после того, как Люсьен очнулся от своей комы, в пекарню Лессаров явился Тулуз-Лотрек и обнаружил молодого человека не только на ногах, но и за работой. Он лепил громадные диски хлебов и выкладывал их на подносы для расстойки. В пекарне висел густой дрожжевой дух, а на печи булькали фруктовые confits и сладко пахли.
Даже не поздоровавшись, Анри выудил из жилетного кармана золотые часы и сверился.
— О, ну слава богу. А то я увидел хлеб и подумал, что еще не рассвело.
Люсьен улыбнулся.
— Это не на сегодня, Анри. Сегодняшние давно испеклись. А этим я дам расстояться дважды, второй раз — ночью. Это итальянский рецепт. Называется «фокачча». Хлеб становится плотным, но не тяжелым, его хорошо сдабривать соусами и класть сверху сыр и мясо.
— Для сыра и мяса и французский хлеб превосходно годится. Откуда в тебе эта тяга ко всему итальянскому? Я заметил, ты и картины свои тонко лессируешь, как итальянцы.
— Они же мастера, Анри. Говорят, французов научили готовить итальянцы. Когда Катерина де Медичи вышла за Генриха II, она привезла с собой во Францию целую артель итальянских поваров и возила их по стране, закатывала банкеты и учила народ готовить.
— Ересь! — воскликнул Тулуз-Лотрек. — Наукой признано, что сам Господь наделил французов даром кухни. А когда спустился этажом ниже, проклял англичан тем же.
— Что ж до живописи…
— Ладно, ладно, некоторые итальянцы живо писать умели. — Анри подскочил к печи, загреб горстью пар от вишневого конфи и вдохнул. — Восхитительно.
— Режин завтра положит в круассаны. Попробуй, если нравится.
— Нет, аромата пока вполне довольно.
Люсьен повернулся к последним хлебам на столе и плюхнул их на поднос один за другим.
— Кстати, об аромате. Сегодня ты не так душист, как при нашей последней встрече.
— Да, мои извинения. После недели в борделе перспектива теряется. Я с тех пор вернулся домой и вымылся в собственной ванне без помощи горничной, которая, могу добавить, от меня ушла.
— Ну, если ты не возвращаешься домой неделями и не предупреждаешь… Прислуге нужно платить, Анри.
— Дело не в этом. Я уплатил ей вперед — я же думал, что весь месяц проведу у матушки.
— А в чем же?
— Елдак, — объяснил Тулуз-Лотрек.
— Pardon?
— Я проводил эксперимент. Проверял теорию на основании недавно полученной информации. Искал ей подтверждения. Вышел из собственных спальных покоев au naturel, и горничная подала в отставку не сходя с места. Мне показалось, наигранности при этом было больше, чем следовало. Даме шестьдесят пять лет, она уже бабушка — не могла же она его раньше никогда не видеть.
— Я полагаю, ты при этом был в шляпе?
— Ну разумеется. Я ж не какой-нибудь филистер.
— И пребывал, если это не очень личный вопрос, в состоянии готовности?
— Для чистоты эксперимента — да. Я бы сказал, что приближался к двум часам — ну как минимум к половине третьего. Состояния этого, должен заметить, я добился совершенно без ее содействия, ибо в то время она протирала пыль в гостиной.
— И она все равно кинулась наутек? Похоже, тебе повезло, что ты от нее избавился.
— Ну да, старая кошелка отказывалась мыть окна. Боится, изволишь ли видеть, высоты.
— И елдаков.
— По всей вероятности. Но если совсем уж по правде, я привел домой Жибера, чтоб он запечатлел этот эксперимент своей фотографической камерой. Внутри со вспышкой он снимал впервые и переложил порошка магния. Ее ретираде могли способствовать произошедший в результате взрыв и легкий пожар.
— Пожар?
— Un petit peu. — Анри развел большой и указательный пальцы где-то на сантиметр: вот столько пожара-де потребовалось, чтобы отпугнуть горничную.