Кстати, о Писсарро. Читая любые воспоминания об импрессионистах и постимпрессионистах, невозможно найти более восторженных отзывов, нежели о нем. Он даже сегодня известен меньше прочих своих собратьев по искусству и в свое время снискал гораздо меньше успеха. Но он был учителем, другом и наставником почти для всех. Он писал вместе с Сезанном, Гогеном, Моне, Ренуаром, Сисле и, вероятно, десятком прочих художников. Самый старший в группе, он был всегда открыт новым техникам письма, и единственным из первых импрессионистов последовал за Сёра в пуантилизм и занялся методами оптического письма, хотя по возрасту Сёра годился ему в сыновья.
Вся шкала времени в романе выстроена вокруг того июльского дня в 1890 году, когда Винсент застрелился, из-за одного факта, на который я натыкался практически во всех исследованиях. Винсент Ван Гог на самом деле выстрелил в себя посреди того поля под Овером, на перекрестке трех дорог — выстрелил себе в грудь, а потом по пересеченной местности милю шел к дому доктора Гаше. Винсент и Тео похоронены бок о бок поблизости от того оверского поля. Я постоял на том перекрестке в чистом поле, прошел оттуда к дому врача, в котором сейчас музей, и все это время думал: «Ну что за художник так делает? Кто станет убивать себя выстрелом в грудь, а потом милю идти к врачу лечиться?» Вообще никакого смысла. Даже когда будете читать его последние письма, смотреть на его последние картины — «Церковь в Овере», «Пшеничное поле с воронами», «Портрет Аделин Раву» (дочери трактирщика из Главы 1), «Портрет доктора Гаше», — вам станет ясно, на каком пике своих творческих сил был этот парень. Очевидно же, что ему становилось только лучше. Смерть его стала и загадкой, и трагедией; это уступка, смирение, отказ, однако в этой смерти видится и великая страсть к совершенству, которое для себя способен определить лишь сам художник. Страстное стремление к этому совершенству, похоже, и лежало в основе почти всех его мук. Какова твоя норма для того, что никогда не делалось раньше? Какая муза тебя на это вдохновляет? Вот именно.
Когда начинаешь писать об искусстве и Париже конца XIX века, возможности просто ошеломляют. В то время, которое мы наблюдаем за Люсьеном, между 1863 и 1891 годами, в Париже жили все, кто был кем-то, — и не просто в Париже, а на Монмартре. Марк Твен, Клод Дебюсси, Эрик Сати, Жюль Верн, Оскар Уайлд, Шарль Бодлер, Эмиль Золя, Джон Сингер Сарджент, и так далее, и так далее. Сотни книг потребуются для того, чтобы рассказать истории только о художниках, поэтому вопросы о том, что и кого оставить за рамками романа, стали проблемой посерьезнее самого замысла написать о синем цвете.
Где, спросите вы меня, тут Дега? Гюстав Кайботт? Мэри Кассатт? Альфред Сисле? Почему так мало про Сезанна? Сказать вам правду, в случае Сезанна все уперлось в географию — он не любил Париж и бóльшую часть романного времени провел в Эксе, в Провансе, либо в какой-нибудь деревушке под Парижем, где они работали вместе с Писсарро. Кассатт была страстным коллекционером и состоявшимся художником, однако, подобно Берт Моризо, Эве Гонсалес и прочим импрессионисткам, ее сковывал тот мир, который им в то время был доступен, что отражено в ее картинах: дети и семейная, домашняя жизнь. Общественные условности не позволяли ей выходить в «полусвет», где происходит все действие романа. Кайботт также состоялся как художник, но принадлежал он к банкирской семье, и благодаря его собирательству и покровительству Ренуар, Моне и Сезанн имели возможность работать; таков был его величайший вклад в эту группу. А кроме того, он, как и Фредерик Базилль, рано умер, и у меня возникло ощущение, что на самом деле он никогда не был частью монмартрского сообщества. Что же касается Дега… ну, Дега просто был неприятный. Свои прикладные занятия искусством я начал, совершенно ничего не зная о художниках: я просто смотрел картины в музеях, а биографии сами по себе значили для меня очень мало. Картины и скульптуры Дега нравились мне еще с тех пор, как в колледже я изучал фотографию, но теперь, став рассказчиком, я рассматривал его как возможного персонажа, и мне показалось, что он был человеком жалким и несимпатичным, а изображать его таким мне вовсе не хотелось. Поэтому в книге моей он и не участвует. Видите, Дега, не были б мудаком — получили бы роль со словами. Так нет же. И как бы ни хотелось мне подробнее исследовать все движение ар-нуво, что началось в Париже в 1890-х и с которым был связан Тулуз-Лотрек, ну… это уже совсем другая история.
Теперь что касается истории и таинственных свойств пигмента ультрамарина. Некоторые детали правдивы, но большинство я сочинил для этой книжки. Пигмент этот действительно долгое время ценился дороже золота, и в тот период заказать художнику картину, в которой бы использовался синий цвет, было очень престижно для покровителя и его семейства. Две картины Микеланджело, которые Люсьен и Жюльетт видели в Лондоне, «Положение во гроб» и та, что сейчас называется «Манчестерской мадонной», не завершены: в них не дописаны синие детали, но, вероятно, не окончены эти работы потому, что художнику не удалось раздобыть необходимый ему ультрамарин, и он перешел к другим заказам, либо заказчик отказался платить высокую цену за краску. Физика света и цвета настолько близки к истинным, насколько мне удалось это передать в рамках собственного понимания, но, если честно, я по-прежнему как-то путаюсь во всем этом преломлении, поглощении и рассеивании, поэтому если и вы запутаетесь, вашей вины здесь нет.
Пара предпоследних слов об импрессионистах.
Я обнаружил, что у академиков и поклонников живописи есть такая тенденция — отмахиваться от импрессионистов с этими их полями цветочков и розовощекими девушками как от художников незначительных, создателей «жвачки для масс», и когда вам на глаза попадется тысячная сумка с кувшинками Моне, вас нетрудно будет понять. Для музеев импрессионисты — дойная корова: на любую выставку, где экспонируют их работы, публика будет валить сплошным потоком не одну неделю, а то и месяц. Неудивительно поэтому, что к ним относятся со сдержанным презрением — если не к самим художникам, то к массам, приходящим поглазеть на их работы. Вне контекста их времени импрессионисты, похоже, и впрямь — всего лишь производители «красивеньких картинок». Однако в свое время импрессионизм был квантовым скачком в живописи, а в конечном итоге — и в искусстве вообще. Импрессионистами становились люди различных занятий, разного социального и экономического положения, их взгляды и на общество, и на искусство противоречили друг другу, но у всех общим было одно — помимо бунта против традиции, то есть: они любили живопись. Изобретение ли фотографии тут помогло, средний ли класс, возникший из-за Промышленной революции, или просто краску стали продавать в жестяных тюбиках, отчего художники перестали быть прикованы к своим мастерским и отправились писать мир вокруг, — но время и события вступили в сговор и поддержали импрессионистов. Не только их художественные методы, но и всю философию запечатления мгновенья. Условия, контекст уже были готовы, но самим движителем революции в искусстве, сдается мне, стала группа людей, которые презрели собственные экономические и общественные интересы и предпочли погнаться за идеей. В этих картинах с их безмятежными прудами и розоволицыми девочками — мужество. Это оно вдохновило следующее поколение — Тулуз-Лотрека, Ван Гога, Гогена и дальше: Матисса и Пикассо, а через них — все современное искусство ХХ века. Очень надеюсь, что в моей довольно мрачной сказочке о синем цвете это проступает вполне отчетливо.
Сэмюэл Джонсон сказал: «Человек переворошит полбиблиотеки, чтобы сделать книгу», — но в своих изысканиях автор откроет чертовски мало книг, которые будет иметь смысл прочесть после его книги. Вот вам несколько:
Если вас интересует зарождение импрессионизма, попробуйте «Частные жизни импрессионистов» Сью Роу, издательство «ХарперКоллинз», 2006. О Тулуз-Лотреке можно прочесть больше в «Ташеновской» книге «Тулуз-Лотрек» Жиля Нере под редакцией Инго Ф. Вальтера: это потрясающая коллекция репродукций и фотоснимков в контексте весьма читабельной биографии. О красках и откуда они берутся: «Цвет» Виктории Финли, «Рэндом Хаус», 2002. Это история приключений женщины, которая объездила весь мир в поисках источников основных естественных красителей; по ходу автор делится с читателем интереснейшими историческими фактами и анекдотами, от которых история и география красок оживают на глазах. Точно так же книга Филипа Болла «Яркая земля», издательство Чикагского университета, 2001, — экспедиция в историю и науку красок, изложенная лирической прозой: в ней рассказывается и о роли разных красок в истории искусства.
Благодарности
Я благодарен всем, кто помогал мне в изысканиях и сочинении романа «Sacré Bleu»:
Чарли Роджерз за организацию переездов и логистики в Париже, Лондоне и Италии, где, как выяснилось, и хранят много того искусства, о котором говорится в этой книге.
Моему другу и агенту Николасу Эллисону за его советы насчет Парижа и Франции вообще, равно как и за его грязную работу в книжном бизнесе.
Максим Лашо за помощь с французской идиоматикой и звонки в музей Тулуз-Лотрека в Альби, когда мне требовалось выяснить, как что называется.
Моему редактору Дженнифер Брел за — как обычно — чистые руки и терпение при собирании этого синего зверя воедино.
Также спасибо Челси Линдмен, Саре Дикмен, Линн Грейди, Бену Брутону, Лиэйт Стелик, Эмили Крамп и Майклу Моррисону. Понятия не имею, чем они все занимаются, но вполне уверен, что это важно для моих книжек.
Сан-Франциско, апрель 2011 г.
~~~
Christopher Moore
Sacré Bleu
A Comedy d’Art
Copyright © 2010 by Christopher Moore
© Немцов М., перевод на русский язык, 2013
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2013