Чем дольше, чем убедительней говорил староста, тем больше ему казалось, что Эрза попросту ждёт, когда он заткнётся.
– В твоей речи нет ума, – заявил суккуб, когда Адыр умолк. – Нам нельзя не забирать мужчин. Нужные тут, придут и будут жить тут, – Эрза махнула рукой на домики за своей спиной. Пальцы у неё были тонкие, как у девицы.
– Жить? – обалдел Адыр. – Ещё чего не хватало!
– Будут жить, – безмятежно подтвердил суккуб. – Так устроится.
– Но так же нельзя!
– Можно, – уверенно возразила Эрза. – Не перечит закону.
– Так ведь…
Староста растерялся: законы Соизмерения действительно не запрещали уводить мужчин из одной деревни в другую.
– Но они ж не хотят!
– Очень хотят, – возразил суккуб. – Когда ночь – они хотят теперь. Потом – будут хотеть всегда.
Тут же, словно в подтверждение слов Эрзы, из соседнего дома вывалился Корий, о котором мужики говорили, что он сегодня остался с суккубами. Обалдевший староста вытаращился на дивное явление. Корий был взъерошен, счастлив и помят, а наготу мужчины прикрывала только суккубиха, обхватившая ногами его бёдра, а руками – шею. Корий споткнулся, и висящий на нем суккуб с хохотом разжал руки, невозможным образом выгнул спину, откинулся назад, почти касаясь головой земли и давая Адыру рассмотреть себя в полной красе. А потом пара повалилась в густые заросли лопуха под забором. Оттуда незамедлительно понеслись страстные вопли, окончательно смутившие старосту.
Эрза указала рогом на лопухи и повторила:
– Очень хотят. Вот так мужчины все придут и станут быть здесь. Нечего беседовать, случится так. Не перечит закону.
Заставив себя отвернуться от бурлящих лопухов, Адыр вытер мокрые ладони о штаны и принялся объяснять: законы законами, а устоявшиеся обычаи нарушать не годится, потому как на них и стоит Соизмерение. На укладе, который не прописан в бумагах, но который дает жить деревням и городам так же верно, как опоры дают стоять мосту. Выдерни опоры – обвалится мост. Развали общинные уклады – не станет общины.
Его родной деревни не станет! Не выживет она без мужиков, некому будет пахать, косить и боронить, подновлять изгороди, перестилать крыши…
Эрза недоумевающе нахмурила лоб, отчего под рогами собрались глубокие складки. В лопухах стало тихо.
– Почему ты здесь ещё?
– Да что такое-то! – рассердился староста. – Ты не слушаешь меня? Вы пришли на чужую землю и ставите тут свои порядки – это как называется, а? Ты понимаешь, что так делать нельзя? Мы живём как заведено, хозяйство у нас, поле и скот общинные, семьи у людей. Нельзя взять и отнять мужиков из этого, потому как без них развалится всё, понимаешь?
– Можно, – Эрза мотнула подбородком. – Глупо используешь время. Я говорила, ты слушал – что нужно сверху этого? Ты не стал довольный? Я не тревожусь. Делать всех довольными – про это нет закона.
Суккубиха развернулась да и пошла себе в дом, высоко поднимая колени, а староста смотрел ей в спину, разинув рот, и никак не мог придумать ответа.
После этого Адыр отправился в город в надежде отыскать там человека или вещь, способную избавить деревню Сливку от суккубьей напасти.
В большом секрете, очень неохотно, верные люди свели старосту с ведуном – единственным на многие версты окрест и вдобавок состоящим у властей на очень плохом счету. Ведуна подозревали в подделке бумаг, браконьерстве, наведении смертельной порчи на переселенцев из Другомирья – словом, Особая Служба хотела побеседовать с этим человеком откровенно и обстоятельно, но изловить пока не могла, поскольку ускользал он с чисто крысьей проворностью.
На встречу Адыр отправлялся с тревожным чувством. Не мог избавиться от мысли, что ступает на скользкий путь порока, усыпанный граблями.
Выслушав старосту, ведун сплюнул на пол и замотал головой так, что едва не сбросил с неё скрывавший лицо капюшон:
– На суккубов не охочусь. Вы что, спятили? Не знаете, что суккубы котируются?
– Ко… что?
– Котируются. Ну, коты их любят, суккубов. А кошка – она не человек, к паршивцу ластиться не станет. Я честный ведун, что бы про меня ни мололи, порядочных другомирцев не обижаю!
– А если от них гадостей больше, чем от непорядочных?!
– Миром решайте, – отрезал ведун. – Не стану я изводить суккубов.
– Я ж не имею в виду убивать их! – шепотом вскричал Адыр и навалился грудью на стол. – Пугнуть, унять, отогнать…
Ведун долго молчал, выпятив нижнюю губу. Староста ощущал себя безнадёжно павшим человеком – шутка ли, его предложение оказалось слишком гнусным для находящегося в розыске ведуна! Но павший или нет, Адыр был исполнен решимости спасти свою родную Сливку.
В конце концов ведун с явной неохотой пробурчал:
– Вроде бы вишнёвая настойка вгоняет суккуба в спячку. Но это не точно. И зарубите себе на всех местах разом: если кто намерится прибить их, спящих – из-под земли достану! Не желаю я быть к такому причастником, ясно вам?
Адыр торопливо закивал. Ведун сердито фыркнул и поднялся из-за стола.
По возвращении старосты Сливка оживленно забурлила, люди воспряли и заранее повеселели. Настойку готовили всем миром, и даже вредная жена деда Вася раскопала на дне сундука два пузатых бутыля. Дед Вась глядел на бутыли с возмущением и обидой: ну как же он не догадался пошарить в том старом сундуке?
Убедить жителей деревни не вредить суккубам, когда те заснут, стоило Адыру большого труда. Почуяв, что скоро возьмут власть над вредоносными чужаками, люди проявляли неожиданную кровожадность. Одни предлагали заколотить двери и окна во всех суккубьих домах, другие настаивали, что для верности дома нужно поджечь. А Кузнецова невестка, дородная молодуха с крутым нравом, вызвалась самолично пройтись по Новой деревне с тяпкой и вилами.
Чтобы успокоить людей, старосте пришлось использовать весь скудный запас красноречия и щедро приправить его угрозами: вот, дескать, прознает про сотворённое ведун, да наведёт гибельную порчу на всю деревню скопом! А потом ещё Сливке, попорченной ведуном, доведётся перед законом ответить за загубленных суккубов. Кто желает накликать на деревню такие напасти, а?
Люди поворчали, но притихли. Однако по их мрачным переглядываниям Адыр понял: тишком всё равно будут пакостить – и не поймёшь, как этому помешать. Самолично встать бессменным караулом перед Новой?
До вечера староста так ничего и не придумал, а утром оказалось, что и не доведётся. От принесённой людьми настойки суккубы не то что в спячку не впали, а ещё больше раззадорились, так что обессиленные мужики расползались по домам уже после первых петухов.
И не было в Сливке человека, включая и старосту, который в то утро не вернулся бы мыслями к тяпке и вилам.
На следующий день Адыр вновь отправился в город – потолковать с известным в народе человеком по прозванию Крючкотвор. За плату тот выискивал – и с отменным успехом! – несовершенства в заключённых уговорах и советовал, как получить желаемое, ничего не нарушая. В последний год Крючкотвор особенно процветал, появилось у него и некоторое число подражателей-конкурентов, но никто из них не обладал таким острым глазом и таким блестящим знанием предмета.
Очередь к дверям Крючкотвора занимали ещё с вечера, так что Адыру пришлось провести ночь у крыльца. Он придрёмывал в обнимку с кулем привезённой на продажу молодой моркови и вполуха слушал истории собратьев по несчастью. В очереди было множество людей из других окрестных деревень, и все они наперебой делились своими бедами.
Староста Сливки узнал, что у подманенных кентаврами кобылиц рождаются шестиногие жеребята, необузданно злые, необыкновенно прожорливые и непременно мрущие в первый год жизни. А у покрытых кентаврами коров не рождается никто, зато их молоко на много дней делается сладким до противности.
В местности, куда переселяют кикимор, без счёта плодятся комары и мошкара, они вьются вокруг людей целыми тучами, забиваются в нос, заползают под одежду и решительно ничего не дают делать.
Если в какой край приедут мавки – тут же возмущается природа: жалеет дождей и нагоняет сухих ветров, из-за чего чахнет урожай и становится невозможно прокормить скотину.
Хуже всех были, разумеется, эльфы, которые совершенно не желали жить по-человечески. Они не знали меры во хмелю, не умели и не хотели честно трудиться, подворовывали по ночам овощи с огородов, а особо ловкие умудрялись умыкать птицу из курятников. Они готовили крепкие наливки из ягод и настойки на душистых травах, знали несчётное множество азартных игр, над их поселениями круглые сутки стоял дым коромыслом, а вокруг ошивались решительно все бездельники на несколько верст окрест, которые тоже охотно совершали набеги на чужие огороды и курятники, а высунувшегося на шум хозяина могли и отметелить всей компанией.
Много чего Адыр выслушал в ту ночь. Как живётся в соседстве с ходячими деревьями, чем плохи тихони- гоблины, насколько опасными могут быть феечки и почему даже соседство гномов-работяг приносит множество неудобств.
К утру староста всерьёз сомневался, так ли велика напасть, что стряслась с деревней Сливкой. Подумаешь, мужики по суккубам бегают! Но потом Адыр вспоминал полные слёз глаза дочери, злобно поджатые губы других женщин, виноватые взгляды и ненормальную медлительность мужиков. Высокомерие Эрзы, её уверенность, что мужчины вскоре уйдут к суккубам. А ещё – первые признаки упадка деревни, которых не мог не приметить внимательный глаз старосты.
Велика ли напасть, что стряслась с деревней, если может привести к прекращению жизни этой самой деревни? Да не так уж мала, получается!
«Это что ж выходит, – спросил староста у яркой звёздочки над своей головой, – другомирцы нас изничтожают при помощи мирного уговора? Вон сколько людей вокруг – и у всех одна и та же напасть: пришлые! Выходит, они всё-таки убивают наш мир? Кто от дурости, кто нарочно, а кто и без намеренья, просто по природе своей?»