– Ящер! – кричит кто-то, и я лениво думаю, что сейчас оторву ему голову.
Я, конечно, ящер, но обращаются ко мне – «Вышний», неужели кто-то этого не знает до сих пор?
Я поворачиваю голову и едва не падаю с пенька. Два вампира ведут ко мне наёмника, он шагает нога за ногу, всем своим видом показывая глубочайшее омерзение и снисхождение к тем, кто посмел наставить на него копья. И я верю, что он идет только потому, что сам решил идти, иначе даже вампиры, пожалуй, умаялись бы бегать за ним.
Я смотрю на него и чувствую, как пульсирует кровь под головным гребнем, так сильно, что он вот-вот хрустнет. С каждым шагом наёмника мне в голову валится непонятно откуда приходящее понимание.
Он не с северного озерного берега – у него сочнозеленая чешуя. Он молодой – чешуя яркая, а кое-где еще даже видны желтые полосы. Он не только воин, но и охотник – у него на груди висит колчан, на поясе болтается топорик. Он не одевается как обычный ящер, он красуется не понять перед кем – на нем только жилетка и короткие штаны.
Он ящер! Честное слово, ящер!
На этом мысли у меня заканчиваются. Наёмник останавливается в пяти шагах, складывает руки на груди и отвечает мне скучающим взглядом красно-коричневых змеиных глаз.
Наёмник согласился остаться в деревне на некоторое время, радости при этом не выразил, но я подозреваю, у него было не особо много других дел. Сказал, что зовут его Ам-Зейрус, что это имя он взял себе сам после того, как прошел все испытания воина, хотя род его не прожил достаточно долго, чтобы дать ему имя по всем обычаям.
В груди моей эти слова что-то встрепенули, и я понял, что такие вещи – не редкость, во всяком случае – они мне знакомы.
– Ты, видно, совсем забыл, кем был прежде, если называешь себя ящером, – говорил Ам-Зейрус. – Мы – древние, народ Древа, а ящеры – те, от кого мы произошли давным-давно, на заре сейчашнего мира, и они до сих пор больше относятся к зверям, чем к разумным расам.
Поначалу Ам-Зейрус не очень охотно вступал в разговоры, обыкновенно Носычу приходилось долго его увещевать или хорошенько подпаивать мёдом. Зато Ам- Зейрус здорово находил общий язык со зверями, даже Три Медведя его слушались, и погонщики, бывало, доверяли ему перевозить небольшие лодки самому. Не знаю, зачем это нужно было ящеру, то есть древ-нему, может, просто хотелось побыть в тишине и в одиночестве, подальше от вампиров и орков. Меня он тоже относил скорее к вампирам, чем к своим со-родичам, и не могу сказать, что он был не прав.
Десять вампиров из тех, семьи которых я в прямом смысле слова обезглавил, признали Вышним меня, чем добавили мне ужаса и хлопот. Всех их нужно было устроить, приучить к здешнему распорядку и приспособить к какому-нибудь делу. И у меня временами голова гудела от их чувств, слов, обожаний и прочего.
– Почему они не похожи на орков или людей, как ты похож на ящера? – спрашивает Ам-Зейрус. – Они как будто слеплены из чего-то совсем иного.
– Чтобы обратиться, нужно выпить вампирской крови и выжить, – объясняю я. – Для орков она – смертельный яд, люди иногда выживают, ящеры – почти всегда. Так что они тут – урожденные вампиры, а я – обратившийся.
После этого Ам-Зейрус о чем-то крепко задумался и прекратил разговоры про то, чтобы уйти. Много выпытывал у меня про вампиров. Спрашивал про память – я пояснял, что единожды вкусивший крови забывает свою прошлую жизнь непременно; выяснял про болезни – я отвечал, что вампиры никогда не болеют; хотел знать про питье крови – и я рассказывал, что голод первого времени нестерпим, но быстро уходит, и потом мы нормально питаемся, а не пьем всё подряд как оглашенные, забрызгивая кровью потолки. Я всё ждал, когда Ам-Зейрус пояснит, зачем все эти расспросы, но видел, что пока еще он ничего не решил для себя, а значит – и мне не ответит.
Урзул ушла со своим разросшимся семейством. Понятия не имею, как она собирается управляться с ними со всеми. Наверное, её опыт Вышней в этом поможет, ну или не поможет, и тогда она свихнется, а вслед за ней свихнутся все остальные вампиры, и кадушкой накроется моя идея сосуществования с людьми.
Многие из тех, кто выжил после гибели своих Вышних и не прибился ни ко мне, ни к Урзул, расползлись одиночками, и я не сразу сообразил, что этого нельзя было допускать: если они начнут пить людей или орков, то всё, что мы тут делали в последние два года, опять же накроется кадушкой. Потому небольшие отряды из вампиров семьи вместе с волками рыскали по окрестным лесам и пещерам, отыскивая тех, кто остался в этих краях и не желает нам добра.
– Ты будто маешься, – говорит Ам-Зейрус, – придумываешь всякие вещи, лишь бы не давать голове покоя. Пытаешься сделать из каждого места другое, потому что своего найти не можешь.
– Голову оторву, – отвечаю я, но ящер, то есть древний, только плечами пожимает.
В ответ на мои истории Ам-Зейрус много рассказывал про древ-них, как они живут на берегах цепи озёр, что далеко на севере, и какие эти озера теплые, и что от них тепло в целом крае. От его рассказов что-то всплывало в моей памяти: добрая вода, ласкающая тело, вид высокой лохматой травы среди леса, такой травы нет в этих краях – Ам-Зейрус решил, что это «папоротники». А однажды мне вспомнилось что-то очень вкусное и душистое, и в голову само пришло понимание, что это печеная рыба в листьях ульмы, и я пожалел, что уже очень много лет не ел такой рыбы.
Но дальше этих обрывков дело не шло – я не мог вспомнить других ящеров, не знал, чем занимался в Озёрном крае и почему ушёл. Ам-Зейрус говорил, что уходят только осиротевшие древ-ние, но что именно со мной там случилось – я так и не вспомнил.
К середине лета Носыч начинает нудить, что «Вышнему следует отправиться в путешествие к своему родному краю». Думаю, лечитель просто отчаялся вернуть мою память и пытается сбагрить меня подальше в надежде, что по дороге я сдохну. Еще Носыч осторожно намекает, что я не вспоминаю, потому что не хочу вспоминать. Я и сам частенько думаю, что там, в прошлом, со мной происходила всякая дрянь, и голова моя – не такая уж дура, раз не желает эту дрянь ворошить.
Но, как и сказал Ам-Зейрус, у меня не выходит просто жить без всяких устремлений.
Словом, время выдается суетное и непростое, потом и вовсе выходит скверное: по нашей дороге проезжают сборщики податей, получают причитающиеся деньги, потом долго трескают пироги и упиваются медом в жральне, расспрашивая орков о жизни с вампирами, а потом уезжают от нас и пропадают. Городская стража вместе с нами ищет их два дня, потом находит, что ты будешь делать, порванными медведицей. Эти остолопы свернули на тропу, по которой могут ходить лишь вампиры, о чем там натыкано упреждающих черепов на кольях, но спьяну, видать, эти черепа им показались улыбчивыми зазывалами при жральне.
Городской наместник, в общем, рассердился очень, хотя чего сердиться, три года назад по этой дороге вообще невозможно было ездить! Кроме того, нашлись идиоты, кричащие, что сборщиков податей порвала никакая не медведица, а вовсе даже вампир.
Народ, как нам рассказывали, зашевелился и встревожился, хотя сборщиков податей, конечно, никто особо не жалел, но вампиры, в отличие от медведей, пугали решительно всех. Вроде где-то даже по темноте поколотили пару стражников, которые тогда ездили с нами Ауза бить.
– Надеюсь, эти балбесы успокоятся, – говорит Ам-Зейрус, – потому как если так дальше пойдет, то они припрутся сюда и сожгут всё к древовой матери.
– Месть наша будет жуткой, – отвечаю. – В семье есть один туманный вампир, он однажды уже потерял родню вот так, деревенские сожгли их на погосте. Так он потом пришел в ту деревню и начал сводить людей с ума одного за другим, и не успокоился, пока они все до единого не рехнулись. Двадцать лет их терзал. Он повторит, если потребуется, будут знать, как вампиров убивать.
И тут, словно нарочно подгадав время, в наши края вернулся один из недобитых родичей Ауза и стал пакостить со всей широтой души. Ловил людей, обескровливал и бросал на дорогах, прямо дырками на шее кверху, чтоб всё было как в жутких сказочках.
Мы его изловили быстро, скрутили и отдали городской страже. Но это мало помогло: убивать его нам же самим и пришлось, потому что люди в ужасе разбежались – зато потом они чуток прочухались и сообразили, что недалеко от них в деревне живет аж тридцать штук таких же, а значит, всё очень плохо.
В общем, когда среди всего этого приехала Урзул, я страшно обрадовался, но ненадолго: так уж повелось, что эта штука всё время привозила мне вести о войне.
Мы с Урзул сидим в нашей жральне, время – только- только полночь минула. Меня почти распластывает по лавке волнами счастья и любви, которые исходят от моего семейства. Много их в жральне очень. А вампирши – они ревнуют к Урзул, так беспощадно и яростно, что мне даже стыдно перед ними, хотя я бы с Урзул никогда, и мои вампирши это знают.
Куда спокойней я воспринимаю привязанность Волка, хотя он точно так же за меня отдаст жизнь и без меня помрет с тоски, как и вампиры – но отчего-то его привязанность сдержанная, от неё я не ощущаю себя виноватым и обязанным. Жаль, что вампиры так не умеют.
Словно услышав эти мысли, Волк кладет морду мне на ногу.
– Вышние за морем-озером всполошились, – сообщает Урзул и покачивает свою кружку. – А кровь с вином и свежим огурчиком – это очень вкусно. Никогда бы не подумала, хотя уж сколько лет живу на свете!
– Просто наш жральный подавала – безумец, но это ему на пользу, – отвечаю. – А что говорят заморе-озерные Вышние?
– Они говорят, Ящер, чтобы ты выметался с людской земли, не то они соберут действительно большое войско и перемелют твою чешую в дорожную пыль. Они говорят, что ты погубишь всех нас, если останешься там, где ты есть. Что никогда попытки соужиться с людьми и орками не приводили к добру, что они всегда будут нас бояться и обвинять в явных и мнимых грехах. И лучшее, что мы можем сделать – не попадаться им на глаза, чтобы они не помнили нас, не верили в нас, потому что всегда наступает день, когда людям или оркам нужен враг, который будет в чем-нибудь виноват, или которого не жалко принести в жертву своим божкам, и здорово будет, если ты попытаешься догадаться, кто окажется для них таким врагом.