Растерянный длинной речью, произнесённой с такой горячностью, я залпом выпиваю полкружки крови с вином.
– Слушай, Урзул, ты же сама видишь, как тут всё…
– Ящер, – голос её звенит, как тетива, – я всё вижу, в том числе – какими переполошенными стали твои орки сейчас. Тут что-то случилось, да? И теперь в чем-то обвиняют вампиров?
Я отвожу взгляд.
– И еще, – продолжает Урзул, – я верю опыту Вышних, проживших две или три сотни лет. Почему бы мне ему не верить? Что ты можешь положить противовесом, два года жизни в деревне, которые уже привели к каким-то нескладушкам?
Оглядываю свое семейство. Они не могут нас слышать, они уважительно пересели в другую часть большого зала, но они смотрят на меня. А я смотрю на них и вижу в их глазах то же, что ощущаю, не глядя, только более явное, сияющее: веру в меня, слепую преданность мне, готовность убить кого угодно или умереть немедленно, если я этого пожелаю.
Я действительно подвергаю их смертельной опасности? Но мы ведь хорошо ладим с людьми, только эти последние недоразумения.
Древова мать, как говорит Ам-Зейрус, ведь у меня нет ответа. Всё, что я сумел вспомнить из довампирской жизни – мелочи, подобные брызгам воды на берегу целого озера. Может быть, эти Вышние правы, а я – дурак и выскочка.
– А ты как думаешь, Урзул? Есть у них право говорить такое и слать угрозы? Что, если я пошлю их под козий хвост, например?
Она качает головой.
– С Аузом мы могли справиться, а поступок его был неправильным, и я сказала тебе об этом, я пришла помочь тебе. Теперь же говорю: ты не справишься, если сюда придут другие Вышние, за тобой не будет правды, а я не стану тебе помогать, Ящер.
Вампирша и её свита приехали днем, поскольку дороги тут пустынные, торговый путь еще не настолько их оживил. На головах Урзул и её вампиров были те самые ремешки со стеклами. Я ведь еще думал тогда, что напрасно мы с ними поделились, утратили свое преимущество на случай чего. Только кто ж думал, что случай чего наступит так скоро?
– За море-озером много поселений, городов, деревень и дорог, – добавляет она, – но есть и много мест, где нельзя строить поселения. Болота, скалы, засушливые равнины.
Цокаю языком. Болотные вампиры – маленькие горбуны, очень шустрые и верткие; равнинные часто бывают полупрозрачны и хорошо еще, если не умеют оборачиваться змеями или передвигаться под землей. Горные – они вроде Урзул, без всяких уловок, но очень- очень умные и здоровенные, убить такую тварь нелегко, даже когда она одиночка…
Я убивал их, когда еще сам не был вампиром.
Когда приходит это воспоминание, неуловимое, как пылинка в луче света, у меня, видимо, делается очень глупое лицо, потому что Урзул смотрит на меня с недоумением.
Волк беспокойно ворочается, потом садится и зачем-то обнюхивает стол.
– Ладно, – говорю, – я понял. Если я не уйду отсюда, их придет много, и мне их не одолеть.
– Уйти должна вся твоя семья, – быстро вставляет Урзул, – не пытайся хитрить, разделять её, или на что там еще хватит твоей ящериной увёртливости.
Гр-р! Именно об этом я думал в последнее время: разделить семью, дать ей еще одного Вышнего. Как они догадались? Едва ли подобное происходило в вампирских семьях часто, если происходило вообще. Это заморе-озерные Вышние так умны или я еще настолько неопытен?
Кажется, сейчас мне их не перехитрить с разбега, да и не уверен я, что стоит. Может, они знают, о чем говорят, и сосуществовать с людьми нельзя. Мне нужно всё вспомнить, наконец, и еще – набраться опыта, больше наблюдать, искать свои пути. А потом я всё равно сделаю так, как посчитаю правильным. Может быть, придет день, когда я сам приеду с войском за море-озеро и убью их всех.
Жральный подавала, источая волны счастья, заменяет мою опустевшую кружку на полную и с топотом исчезает.
– Там, куда вы уйдете, вы не должны открываться людям или оркам, – строго добавляет Урзул.
– Угу, – говорю я и обхватываю кружку ладонями. – Хорошо. Теперь скажи мне очень точно, как полностью звучит этот недоделанный ультиматум.
– Провезти всё это добро, включая зверей, через кучу людских земель до Озёрного края? – переспрашивает Ам-Зейрус. – Притащить в Озёрный край тридцать вампиров?
Ночь замечательная, звездная и теплая. От жральни несутся голоса, они громче обычного: семья уже знает, что скоро мы уедем отсюда, и вампиры наперебой делятся соображениями: как быстро приучить Трех Медведей слушаться людей, сколько волков взять с собой, на кого оставить подрастающих медвежат, что будет с нашей деревней, когда тут останутся только орки…
Мы ходим туда-сюда по дороге, Носыч, как обычно, маячит на полшага позади, а Волк непривычно взбудоражен и носится кругами.
– От меня требуют «не жить открыто там, где обитают люди или орки». Что мне остается, спрятать семью и скот в землянке? Вернуться в склеп и перебиваться дряхлыми крысами?
В красно-коричневых глазах Ам-Зейруса плещется неуверенность и… надежда?
– Древ-ние не примут вас, – говорит его неуверенность, – они и знать не знают, что вампиры существуют и.
– И очень хорошо, значит, над нашей доброй дружбой не будут нависать мрачные сказочки.
– Сказочки, – фыркает он. – Конечно. Вы ж безобидные.
Пожимаю плечами. За два года от нас не пострадал ни один человек или орк, все это знают.
– У них своих проблем в достатке, – продолжает неуверенность Ам-Зейруса. – Они, знаешь, немного вымирают.
– Этого я не учел, – помолчав, отвечаю я. – Ты ведь ничего подобного не говорил.
– Не хотел, потому что не твоё это дело, ты больше не древ-ний, а мне, знаешь, самому не хочется это ворошить.
Ам-Зейрус умолкает, я не тороплю. Волк громко фыркает из непроглядной для древ-него темноты, но я-то вижу, как сердито он смотрит на ящера.
– В Озёрном крае хворь, – наконец говорит Ам- Зейрус, – раньше она поражала нас, потом перекинулась на Древа. Они. ну как бы гниют. А когда Древо умирает, от рода тоже ничего не остаётся, потому что. слушай, я не знаю, как объяснить, ну это как будто у тебя сердце вынули, и ты больше дышать не можешь. Мы тоже умираем вместе с Древами, от той же болезни или от тоски. Мало кто выживает, но от этого тоже радости мало, выжившие просто уходят, потому что невозможно оставаться у озёр, потому что.
– Воздух жжёт грудь, – говорит кто-то моим ртом, – и каждый вдох напоминает о потерянном. Семейное Древо не заменить другим.
Носыч издает хрюкающий звук. Ам-Зейрус смотрит на меня без удивления.
– Да. Я тоже так ушел. Я хотел найти лекарство, я думал, люди могут что-то знать, но они не знают ничего, в этих краях нет похожих болезней. Я исходил все человечьи и орочьи земли, но без толку – ничего похожего, никакой надежды. Я потому расспрашивал тебя про вампирство, я думал, если одиночки от погибших Древ смогут стать частью другой семьи – вот и получится лекарство. Это от отчаянья, да, но я ничего больше не могу придумать. Два года назад я приходил в Озёрный край снова – наверное, единственный из всех, кто оттуда ушел… Очень многие Древа погибли, многие больны, на берегах стало так пусто, на болотах расплодились прыгуны, в лесах – агонги, оставшимся древ-ним всё трудней отбиваться от них, а звери становятся всё наглее.
– Агонги, – повторяю я. Слово знакомое, колючее, злое. – Агонги.
– Вышний? – чужим голосом спрашивает Носыч. – Вышний?
– Агонги убили мою семью, – медленно проговариваю я. – Но я не помню семью. Только. ночь. Она была светлой. И кровь, повсюду кровь, тогда погибли целых три семейства. А я убил агонга, отрезал его голову и положил к корням Древа, но оно всё равно иссохло, потому что уже было больным и не перенесло гибели семьи, потому что агонги убили их всех, а я.
Зажмуриваюсь.
– Я был далеко. Мы были далеко. Мы с тобой.
Открываю глаза, смотрю в ошалелое лицо древ-него.
– Тогда тебя звали Джа’кейрус.
– Не думай, что там будет лучше, – говорит Джа. то есть Ам-Зейрус. – Ты – неугомонная заноза и нигде не найдешь покоя, потому что повсюду таскаешь с собой себя.
– Голову оторву, – привычно огрызаюсь я и подставляю лицо солнечным лучам. Как упоительно они гладят чешуйки!
Позади цокают копыта других лошадей и осликов, мекают ошалелые козы, скрипят телеги. Скоро мы покинем привычные места, где вампиры могут передвигаться в открытую, и тогда придется ехать по ночам. А пока – можно щуриться на солнце через тёмные стёклышки и подставлять ему нос.
– Нельзя мне голову отрывать, – строго отвечает Ам-Зейрус, – я, быть может, везу в Озёрный край лекарство, как обещал еще восемь лет назад. Правда, не так я себе представлял исцеление, ох и не так!.. Нам придется очень умно подбирать слова, чтобы объяснять древ-ним, какое это благо для больных и осиротевших – становиться вампирами. Что мы не спятили, не издеваемся и не хотим их всех добить. Знаешь, пожалуй, нас даже не дослушают, возьмут лопаты да прикопают в тенёчке, где дикие грибочки…
Я улыбаюсь. Мне интересно. Всё интересно: дорога, Озёрный край далеко-далеко впереди, необходимость убеждать и доказывать, даже лопаты и грибочки мне будут в новинку. Интересно, когда я увижу родные края, в моей памяти пробудится что-нибудь еще? Наверняка.
– Будь уверен, Озёрный край – тоже не навсегда, – обещаю я. – В конце концов, какие-то чужие жирные Вышние согнали меня с моей земли! Думаешь, я так это и оставлю? Вот уж нет! Мы еще наведем в их краях порядка и ужаса, хвостом своим клянусь!
– У меня тоже наберется несколько неоплаченных счетов там-сям, – уверяет Ам-Зейрус и понукает лошадь шагать живее, – потому как, видишь, судьба только и делает, что окунает нас мордой в грязь!
– Тут не поспоришь, – с чувством поддакиваю я. – Но согласись: всякий раз, ныряя поглубже, мы непременно находим что-нибудь на дне!