Почти. Потому что вряд ли можно было назвать нормальными его ночные прогулки по городу. А именно они становились логическим завершением циклов, в которых многократно повторялись лишь два звена: работа и бессонница.
Он вдруг обнаруживал себя идущим в разноцветном мареве заснеженных центральных улиц… Во мраке смрадной подворотни, где хлюпал в луже старый лед… Сквозь лес из ивовых ветвей, осыпающих сережки… Под дикие разряды молний, промокшим насквозь… Под звездным куполом небес…
А рядом непременно шла она. И край золотых волос задевал его плечо, и запах опьянял, волшебный и до горечи знакомый…
Эд тихонько рассказывал о себе: говорил, что терпеть не может одноразовых книг, что любит запах молока и русский рок… И что каждую ночь ждет ее. Здесь голос срывался. Тогда Эд говорил громче, начинал жестикулировать и поворачивался, чтобы заглянуть в ее глаза - поверила ли?…
И оказывался на незнакомой улице. В одиночестве. И долго не мог понять, в каком направлении следует искать его временный дом…
Эд был совершенно уверен, что сходит с ума.
Впрочем, это его не слишком тревожило.
В одну из последних теплых ночей ему все-таки приснился сон, который не исчез из памяти, как остальные.
Он вдруг оказался в «Шарman'щике».
Было многолюдно. Сигаретный дым наполнял зал до краев слоистым диковинным коктейлем. И еще было невыносимо жарко - так, словно все лето слилось в эту низкую темную комнату.
Эд сидел за угловым столиком, а напротив в полумраке мягко покачивал шляпой шарманщик, верней, его недомерок-скелет. Костяные пальцы крепко сжимали такую же пару стаканов, как и те, что стояли перед Эдом.
Эд откуда-то знал, что разговор, который они ведут, очень важен для обеих сторон и продолжается уже довольно долго. Но внезапно, как это бывает во снах, весь смысл беседы вылетел у него из головы, и он продолжал сидеть молча, не желая выдавать свое глупое положение и наблюдая, как огонек сигареты освещает бледное скуластое лицо его собеседника с безупречным оскалом и шарами глаз в кровавой оплетке вен.
Скелет в очередной раз отхлебнул из стакана и уставился на Эда разочарованным взглядом, на самом дне которого плескалась издевка.
- Ладно… Приходи все равно, - неожиданно сипло произнес он наконец и хозяйским жестом обвел толпу, не замечавшую их. Только тут стала видна куцая трость темного дерева в его руке, и догадка, граничащая с озарением, пронеслась в голове Эда…
Но трель проклятого будильника уже рассекала тишину утра, и снова наливалась головная боль, заклятая подруга. И нужно было принять аспирин и душ. И как-то жить. И нестись в офис за зарплатой…
Именно там, после полудня подписывая ведомость у ворчливого кассира, Эд запнулся о знакомое сочетание цифр и обмер.
Как он мог забыть?!
Как ухитрился не ощутить приближения этого дня, который обычно крался к нему, как неопытный охотник, чьи шаги слышны еще издалека… И который в этот раз совершил поистине дикий, неотвратимый прыжок!
Завтра.
Эд помчался к выходу, расталкивая всех. Даже директора в полуобнимку с важным клиентом. Даже охрану в вестибюле. Он сметал их с пути, не замечая, не желая отвлекаться от мысли, в которой были весь его ужас и вся страсть: два года назад…
Конечно же, он не смог удержаться и напился опять. Хоть это и стоило почти целой ночи стараний. Почему-то, сколько бы обжигающей жидкости ни вливалось внутрь, он оставался мучительно, непереносимо трезв!
И только когда черный квадрат окна стал сереть, виски все-таки принял его в свое убежище - ненадежное, но единственное…
Веки с трудом разлепились только под вечер.
Неподвижный, во вчерашней одежде на смятой постели, Эд смотрел в потолок и прислушивался к себе. Что-то теребило его без сожалений, нарастая - нужно было срочно вставать и идти в душ, а потом, переодевшись, спускаться в густеющий сумрак города.
И зачем? Его сегодняшние планы не включали прогулок - только водку, лекарство отчаявшихся…
Но необходимость безжалостно огрела его плетью и все равно погнала по маршруту!
…Как не знающий сопротивления робот, Эд покорно шагал прочь от дома. Улицы и перекрестки сменялись со сверхъестественной скоростью, а за спиной темным опасным зверем кралась ночь, усиливая теплые ароматы дыма и горьковатые - каких-то цветов…
Эд очнулся от своего странного беспамятства, когда увидел знакомую вывеску.
И обреченно подумал: «Вот, значит, как…»
Последняя часть надписи была сломана - то полыхала колдовским зеленым огнем, то мягко подмигивала, намекая: «шарман». Стиснув зубы, Эд какое-то время напряженно смотрел на ступени, ведущие вниз - «в преисподнюю». Потом вздохнул, порылся в карманах, и обнаружив, что какая-то наличность у него имеется, начал спускаться в клуб.
Здесь все было по-старому: портьеры красного бархата, малочисленные (пока) посетители и широкие бильярдные столы, зеленое сукно которых притягивало взгляд, как красивая женщина на пороге спальни…
Не сегодня. Эд пришел сюда совсем не за этим.
Он повернулся к бару… и скривился - за стойкой незнакомый мужик средних лет полировал и без того безупречные бокалы. Наверное, по привычке.
Эд бросил ему почти с ненавистью:
- Один виски и стакан горячего молока. - Опять все придется объяснять…
Но бармен только слегка приподнял бровь и через несколько минут невозмутимо поставил заказанное на темную поверхность стойки.
С облегчением расплатившись, Эд направился к дальнему угловому столику, где так часто отдыхал между партиями и за которым вчера во сне ему составлял компанию скелет шарманщика.
Эд слышал, как по спине бегут мурашки - он усаживался на тот же стул и так же обнимал стаканы пальцами… Чтобы избавиться от прилипчивого ощущения дежавю, он закурил. И все равно помимо воли его глаза то и дело находили карлика в углу стойки… Но время шло, а скелет так и не двигался с места. Естественно.
Зал постепенно наполнялся. Среди входивших Эд не узнавал ни одного лица, и даже женщины были другие.
Цвета и запахи (смесь из духов и сигарет), резкие выкрики, каркающий смех, мельтешение фигур, хлопки забиваемых шаров, шаги вокруг - все вдруг смешалось в раздражающую какофонию.
Эд смотрел на этот ад и не мог понять, каким диким порывом его сюда забросило! Тем более - сегодня.
Он пил все больше. И все больше злился. На себя самого - за то, что так бездарно губит этот вечер. На дурацкий сон - за то, что притащил его в клуб. На свою судьбу, в которой нет ни капли смысла. Или жалости. В конце концов, на бармена, который подает недостаточно горячее молоко…
Злость и глухое отчаяние сплавились воедино. И, подстегиваемый чудовищной дозой алкоголя, Эд пустился гулять по залу.
Он ни с кем не заговаривал, но ему уступали дорогу с явной опаской.
И это реально бесило! Ведь окружающие насмехались над ним за спиной. Перешептывались, плели козни. И все без исключения были редкостными сволочами!
Эд обернулся и внимательно (чтобы не пропустить ни единой гнусной ухмылки) осмотрел зал, и тут его локоть ткнулся во что-то твердое.
Рядом с ним на барной стойке стояла шарманка, а скелет, печально поникнув головой, прикорнул на краю.
Некоторое время Эд не сводил с него глаз, уверенный, что и он в сговоре с остальными… Но нет, шарманщик единственный в этом зале понимал, каково сейчас Эду, и сочувствовал.
Эд с благодарностью пожал его костлявые пальцы. При этом ручка шарманки, которую держал карлик, мелодично звякнула, напомнив, что Эд так и не услышал ее игры.
Он решительно взялся за ручку и провернул на пол-оборота. Из недр шарманки посыпался хриплый стук. И все.
Бесчисленные взгляды сверлили спину. Вмиг Эд отчетливо осознал: если он немедленно не заставит эту престарелую суку сыграть, за его спиной грянет хохот. И тогда придется драться. Долго и отчаянно! Пока невыносимо не заболят выбитые костяшки на руках! Пока не подкосятся колени!…
И он рванул ручку изо всех сил.
Шарманка затряслась в предсмертной судороге, захрипела, выплевывая вековую пыль…
А потом из темных щелей дохнуло жаром, как из печки. Эд отпрянул и зажмурился, не желая сдаваться - крепче сжимая пальцы на горячем металле. Чувствуя, как в этом жаре выгорает весь сегодняшний хмель до конца. Понимая, что коснулся чего-то запредельного…
И тогда в темноте сквозь галдеж клуба прорезалась музыка.
Почти неразличимая вначале, она набирала силу с каждым поворотом ручки, бередила душу, подхватывала тонкие нити бытия, сплетая заново единственно верную картину… Подталкивая ступить за черту.
Было страшно узнать ее. И невозможно - не узнать.
Прямо в терпкое вино мелодии все тот же голос вливал слова:
Если можешь, беги, рассекая круги,
Только чувствуй себя обреченной…
Стоит солнцу взойти - вот и я,
Стану вмиг фиолетово-черным…
Эд остановил ручку.
Музыка смолкла через два-три такта - так брошенная ребенком заведенная игрушка еще пытается завершить свой последний оборот.
В воцарившейся нереальной тишине затрепетал нежными рыжеватыми отблесками женский смех. Ее смех.
- Ну вот… И я вся промокла…
Железная ручка, невыносимо горячая, почти раскаленная, оставалась в его руке. Он держался за нее - последнюю опору и никак не мог себя заставить ее отпустить.
А сердце срывалось!
Он видел краем глаза зеленое сукно столов, за которыми играли, и медный отблеск очков какого-то хмыря, сидящего у портьеры…
И видел блеск ее бокала, в котором черной кровью свернулся горячий шоколад. Видел ее саму! Опять.
Плавный очерк ноги в высоком ботинке и особый наклон головы. Ее чудесные светлые волосы, не потерявшие блеск даже под дождем. И порывистые руки, жившие своей собственной жизнью: теребившие ножку бокала, вгрызавшиеся в салфетку, гладившие воротник рубашки…
Наконец Эд сумел разлепить пальцы. Медленно и очень осторожно стал пробираться к своему месту, не поднимая глаз. Сел, вцепившись в край стола - почти его ломая. На автомате попытался выпить и едва не расплескал все содержимое стакана - руки жутко тряслись. Кое-как удалось закурить и тогда, прикрытый полупрозрачной занавесью дыма, он решился взглянуть на нее прямо.