Причиненная самому себе боль и членовредительство часто отражают религиозное отречение от себя и умерщвление физической плоти, будь это хлещущие себя плетьми католические монахи или последователи индуизма, во время праздника Тайпусам таскающие за собой колесницы, привязанные к вонзенным в спину крюкам. Боль, связанная с нанесением племенных татуировок, тоже обладает религиозным измерением, выражая религиозный путь через борьбу к триумфу. В Библии худшим физическим мучением, которое Сатана избрал для Иова, стал невыносимый зуд; желание, вызванное зудом, и интенсивное, но короткое удовольствие от почесывания – это метафора искушения. Сура 4:56 Корана признает особенно чувствительные терморецепторы в коже и способность этого органа причинять невыносимую боль: «Воистину, тех, которые не уверовали в Наши знамения, Мы сожжем в Огне. Всякий раз, когда их кожа приготовится, Мы заменим ее другой кожей, чтобы они вкусили мучения». Как самый заметный орган, кожа часто становится центром религиозной идентичности. Говоря о часто упускаемых из вида сообщениях, которые передает одежда, и обнаженная, открытая кожа индуистского садху, и полностью закрытые мусульманские женщины на улице Калькутты выражали набожность, покорность и религиозную идентичность. После греха Адама и Евы нагота потеряла невинность и стала знаком вины и стыда, и скромность тела все еще остается главной в ортодоксальных течениях авраамических религий[361]. Учитывая, что Господь сразу же после грехопадения покрыл Адама и Еву шкурами животных, христианский теолог Джон Пайпер полагает, что у этих одеяний был и отрицательный, и положительный смысл: «Бог предписывает ношение одежды, чтобы засвидетельствовать славу, которую мы потеряли… но это также доказательство того, что однажды Бог сделает нас тем, чем мы должны быть»[362]. Такая необходимость одежды резко отличается от нео-языческих идеалов «небесной наготы», «skyclad», состояния регулярного ритуального обнажения, когда человек одет лишь небом; снятие одежды разрушает барьеры между людьми и их богами наверху и Землей внизу.
Кожа – это барьер между плотью и миром, и в то же время она – наша жизненно важная часть, заявляющая о желаниях плоти.
Временные рисунки на теле с незапамятных времен использовались для украшения. Индуистские женщины на Индийском субконтитненте долго носили бинди, красную точку между бровей, отмечающую священное место, «третий глаз», означающий высшее, невидимое состояние сознания. Перманентные татуировки, от грубых келоидных рубцов, придающих поклонникам крокодилов в Папуа-Новой Гвинее кожу, подобную рептилиям, до сложных защитных татуировок янтра на спинах восточно-азиатских буддистов, очень давно используются в религиях. Религиозные татуировки не только показывают принадлежность к верованиям, но и усиливают защиту кожи от духов и делают тело узнаваемым для загробной жизни. Племя лакота, живущее на Великих равнинах Северной Америки, традиционно верит, что им нужны индивидуальные татуировки на коже, чтобы, когда они умрут, их узнала старая женщина по имени «Создательница сов», которая проводит их в изобильные охотничьи угодья загробной жизни. Религиозные и культурные церемонии связаны во времени и кратко отражают вехи веры и жизни, поэтому изменение кожи не всегда бывает перманентным. Наверное, самый известный способ временно изменить тело – это прихотливые красно-коричневые узоры мехенди, которые чаще называют просто хной. Эта паста, сделанная из высушенных и размолотых листьев дерева хны (лавсонии неколючей), окрашивает верхние слои кожи и держится, пока эпидермис полностью не сменится через несколько недель. Растение, вероятно, родом из Египта и перевезено в Индию, где практика расписывания тела, особенно для украшения невест перед свадьбой, тысячелетиями применялась в ритуалах и празднованиях. Ее широкое распространение видно из самых ранних индуистских скульптур.
Тем не менее, в некоторых регионах больше заметно отсутствие отметин на коже. Большая часть изучающих ислам верит, что татуировки – это харам (запрещено), поскольку они калечат тело и изменяют творение Аллаха. Еврейские рукописи запрещают надрезы и татуировки, и, хотя большинство течений христианства не признают эти законы обязательными, миссионеры и папы столетиями не одобряли нанесение меток на кожу. Тем не менее, один из видов модификации тела буквально определяет еврейскую национальную идентичность. Мужское обрезание, состоящее из удаления крайней плоти, делается на восьмой день жизни и служит физическим выражением договора между Богом и потомками Авраама. Оно стало спорным вопросом для зарождающейся христианской церкви. В Новом Завете, например, апостол Павел заявляет, что обрезание больше не нужно, поскольку христианская вера совершает «обрезание сердца». Переход от физического к трансцендентному сделал старый обряд ненужным.
В современном развитом обществе, где у большинства людей есть доступ к душу и мылу, понятие грязной, нечистой кожи в основном утеряно. Но неудивительно, что грязная кожа исторически ассоциировалась не только с бедностью, но и с духовной порчей внутренней сущности. В центре многих религий, в которых нечистая кожа означает нечистую душу, лежит ритуальное очищение. Когда я посещал великие мечети в Каире и Стамбуле, меня поразило центральное положение и красота фонтанов для омовения. Пророк Мохаммед сказал: «Чистота – это половина веры». Вуду, омовение рук, ступней и лица перед пятничной мусульманской молитвой, связывает физическое мытье внешней кожи и очищение сердца. Последователи японской религии Синто очищают себя, исполняя misogi – погружение нагого тела в водопад или море. Крещение водой – то, что я испытал на себе как христианин – это физическое воплощение омовения, отражающее суть христианской веры: смерть для прежней неправильной жизни и рождение в новой жизни во Христе.
Ритуальное очищение кожи включает не только физическое очищение от грязи, но и отделение от болезни и греха. Много лет назад одна из моих друзей обнаружила чешуйки псориаза на локтях и животе. Она попробовала буквально каждый крем и каждое лекарство, доступное в продаже, чтобы избавиться от болезни, пошатнувшей ее уверенность в себе. Она расплакалась, рассказывая мне, что не была на пляже или в бассейне уже три года. Я порекомендовал ей сходить к дерматологу; в последние годы революционные «биологические» средства, направленные на специфические молекулы иммунной системы, изменили лечение псориаза, и я был уверен, что они ей помогут. Когда шесть месяцев спустя мы снова встретились, она полностью выздоровела. Я очень хотел услышать, какой именно из моих любимых новых методов лечения ей помог. Но она вместо дерматолога пошла к друиду. После этой ошеломляющей новости о ее открытии для себя неоязычества она рассказала, как несколько сеансов гипноза и медитации чудесным образом исцелили ее от кожной болезни. Кожа – физическая связь между разумом и материей, и абсолютно верно, что в некоторых случаях снятие стресса и измененное состояние сознания, связанное с медитацией и духовным опытом, может возыметь эффект на «очищение» кожи. Я бы не стал рекомендовать медитацию как основное лечение псориаза, но тайная связь между разумом и кожей только усиливает положение кожи как трансцендентного органа.
Пожалуй, самое заметное окно к религиозной силе кожи можно увидеть на алтарной стене Сикстинской капеллы, в «Страшном суде» Микеланджело. Ближе к центру этой огромной фрески, с надеждой глядя на Иисуса, сидит святой Варфоломей. В одной руке он держит нож, которым его свежевали и пытали, а другая рука сжимает обвисшую, пустую кожу. При более внимательном рассмотрении открывается загадочная оптическая иллюзия – в дряблых складках кожи святого Варфоломея угадывается, возможно, единственный автопортрет Микеланджело из всего его творчества. Но почему мастер отобразил себя на этой уродливой плотской оболочке? В неверном ландшафте Страшного суда Микеланджело надеется, что Христос проявит милость к нему; Святой Варфоломей преподносит только ту часть тела художника, по которой его можно будет узнать, когда он будет в раю искать новое тело. Это то же самое убеждение, что у «воинов-тигров» Нага, которые считают свои татуировки своим единственным имуществом, потому что они – единственное, что добавлено к их ощущению себя, и единственное, что можно забрать с собой в загробную жизнь. Тело, лишенное кожи, подобно статуям-экорше в начале книги, напоминает человека, но не личность. Кожа – это синоним души. Религия показывает, что, даже лишенная жизни и отделенная от тела, кожа остается нашей сутью.
СТРАШНЫЙ СУД
Даже для нерелигиозных людей кожа остается глубоко философским предметом. У нее есть ощущение божественного, и все мы ощущали что-то сверхъестественное на коже; румянец смущения, неописуемое сексуальное прикосновение и непроизвольные мурашки при прослушивании прекрасной музыки – это всего несколько способов из тех, которыми кожа возносит нас к высотам. Поскольку кожа переплетена с самой нашей сущностью и служит посредником в отношениях внутреннего и внешнего, она принимает формы, очень отличные от своего физического вида[363]. Люди долго размышляли о сверхъестественном значении кожи, и, чтобы кратко рассказать суть этих важных размышлений, мы можем призвать на помощь троих французских философов.
Дидье Анзье, один из великих психоаналитиков, посвятил большую часть жизни концепции «кожного эго». Он утверждал, что поверхность тела – неотъемлемая часть функций разума. Анзье пытался облечь в слова символическую кожу, которая, по нашим представлениям, окружает нас. Так же, как физическая кожа обернута вокруг тела, у нас у всех есть представление о коже как о своего рода психической оболочке, обернутой вокруг нашего ментального состояния. Надстраивая концепцию эго, созданную Зигмундом Фрейдом, Анзье описывает кожное эго как «ментальный образ, который Эго ребенка использует на ранних стадиях развития, чтобы представить себя как Эго, содержащее психическое содержание, на основе опыта, полученного поверхностью тела»