умию Волунд явился на совет, а потом бежал с людьми своими. И когда стало ясно, что море не даст прокорма этой зимой, она все больше задумывалась, что за тайны знал Друг Глубин и чьи советы он слушал.
Не находила Хильде ответа ни в мчащихся серых облаках, ни в убийствах воронов, нависавших над ней иногда, словно туча, когда забиралась она повыше, и сидела она на всех перекрестках без ответа. Однажды вечером, подавая эль отцу, услышала она, как тот со Снорри Кетильсоном обсуждает возвращение в прежнюю страну, если рыба и моржи не вернутся. Услышав, как говорят они о морских дорогах, она замерла и чуть не пролила питье. Зная, что нужно сделать, дождалась она утра и затем велела самому доверенному из рабов как можно дольше не говорить отцу о ее отлучке. Потом села в небольшую лодку, задержавшись на холодном каменистом берегу, лишь чтобы смазаться тюленьим жиром на случай падения в воду, ибо слышала она, что море сейчас сурово, как никогда.
Она выплыла на простор Эйрикова фьорда, что должно бы занять некоторое время, но течение подхватило ее и не было ей нужды окунать дерево в воду, чтоб толкать себя по узкому каменистому каналу. Когда село солнце, она увидела бухту, обобранную начисто, и пришвартовалась к обломку скалы, давно установленному для этой цели.
Поев сушеной оленины, она попила воды из меха и уснула на холодном влажном дне своей лодки. В ту ночь пришло к ней видение. При своем страхе, она знала, что недаром искала перекресток прилива и прибоя.
Когда она открыла глаза, на скамье перед ней сидел мужчина. Год был уж на исходе, и на рыбные воды падал бледный свет. Не сразу узнала она его, ведь без своих шрамов Друг Глубин выглядел обычным мужчиной, здоровым и бородатым. Потом он оскалил зубы, заговорив с ней. Увидев острые белые клыки макрелевой акулы, сверкавшие за его губами в лунном свете, поняла она, что это Волунд.
Дитя, ты бранила меня
И безумным звала.
И вот сидишь среди бури,
Одна посреди течения.
Принял бы я эту жертву,
Будь отцом ты отправлена.
Но ушел я оттуда
И блуждал путями морскими,
А не плавал на лодке,
И по снам бродя,
Как Владыка Глубин мой,
Понял: не по моим ты зубам.
И тогда Хильде осмелела, ибо давно она странствовала во снах и знала, что пока она спит, такому, как он, не нанести ей вреда. Думая получить ответ, потребовала она у Волунда:
Куда бежал ты, демон и почему,
Коль ты править достоин,
Бежал, не устроив
Вранам потеху с отцом моим и людьми его?
На альтинге бранился ты,
Но теперь моря опустели.
Как снять проклятие это?
Услышь меня, седой зверь моря,
Следящий из озера ледникового,
И отвечай — или встретишь мой гнев.
Смех Волунда Друга Глубин прозвучал, словно лодка скреблась своим днищем о каменистую мель. Он подмигнул Хильде, вставая и открывая свою наготу.
Судьбой твоею я связан,
Ответить тебе я должен.
Так знай, о дочь христианина,
С гигантов погибелью схожая,
Что плавал я в Маркланд.
Не слышала ты меня, и отец твой.
И лишь миром могу отогнать я
Того, кто окружил все земли.
И ныне получить он должен
То, что ему причитается.
Если дальше плыть не станешь,
Не заглянешь еще глубже —
То с тобой погибнет вместе
И Гренландии надежда.
3
Хильде Ансгардоттир, как проснулась, увидела, что звезда дневная уже поднялась над фьордом и, не теряя времени, отвязала веревку, державшую ее у причального камня. Она глянула на вечно разливающиеся водные просторы пред ней и устье Эйрикова фьорда позади и задумалась о курсе. Много раз она видела знаки и чувствовала предвестия, но ни разу прежде не была столь уверена, что она и правда ясновидящая, а не безумная. Если осталась еще надежда для ее родины, то должна она действовать, не взирая на риск. Даже бросить вызов валам морским в утлой лодке уже безумием было, и она это знала. Вознесла молитвы она Асу и Эгиру, гадая, могут ли они ее слышать, пока гребет она через валы.
Почти сразу она обнаружила, что несет ее некое течение и, хотя пыталась она управлять своим суденышком, течение ее словно не замечало. Она чуть не потеряла весло, пытаясь сбавить ход. Вскоре море раскинулось вокруг нее, а земля исчезла за спиной, и она забеспокоилась. Затем, так же быстро, как увлекло ее, течение замедлилось и отпустило лодку. Волны успокоились и исчезли, вскоре валов морских не осталось видно, и весь океан стал ровным, как замерзший пруд.
И поняла она, что находится на перекрестке путей морских. Села в лодке она и закрыла глаза, как часто делала на перекрестках Гренландии, позволяя разуму блуждать, где захочется. В руке держала она ожерелье, что Волунд принес и оставил у отца на столе, драгоценность, что взяла она, пока совет гнал Волунда из зала. Она сидела и ждала. Вскоре пришло оно, видение, что раскачало ее лодку и окатило ее водными брызгами. Она не шевельнулась, пораженная увиденным.
Вновь узрела она Волунда Друга Глубин. Был он в Маркланде, том западном королевстве, что предки Хильде исследовали и сочли слишком скудным, прежде чем вернуться в Гренландию. Волунд и мужи его вели там битву в темном лесу, враги их были странным народом, напоминающим северян, у которых гренландцы покупали иногда шкуры белых медведей. Эти безбородые враги Волунда не носили мечей, но сражались, как берсерки.
Хильде откуда-то знала, что эти чужие мужчины поклонялись некой голодной твари в небе и с неба и ненавидели они Волунда и его бога глубин. Не успев увидеть, кто победил, она помчалась назад по волнам, под волнами и увидела дно лодочки, качающейся в безграничном черном море. Она пришла в себя, уверенная, что кто-то смотрит на нее снизу.
Ее лодка снова начала двигаться, но Хильде не открывала глаз, ибо знала, что тогда потеряет себя навсегда. Она слышала, сколько воды стекает в холодном воздухе, и знала, что нечто крупнее любого кита всплыло на поверхность. Она увидела достаточно того, что отяготило ее ум, чтобы добавлять еще к весу оков безумия, уже давивших ей на череп, пытаясь пробить щелочку, где только можно. Ее лодка неслась все быстрее, пока не перемахнула через буруны, как брошенный гигантом камень, но она все равно не смотрела. Потом она услышала, как воды расступаются, словно принимая рухнувшую глыбу льда. Пауза, тишина, а затем нос лодки ее нырнул, царапая днище, и уткнулся во что-то твердое. Она почувствовала, как желудок ее взбунтовался, пока она падала вперед, и, как ни пыталась она зажмуриться, глаза ее распахнулись.
Был закат. Огромный каменистый остров возник перед ней, лодка остановилась у большой приливной запруды, корма поднялась в воздух, а нос уткнулся в воду. Присмотревшись, она заметила, что у края пруда была пещера. К ее замешательству, в камне, похоже, была дверь. А на этой двери — картины, ясно видимые ей, несмотря на даль и глубину. От этого зрелища холод пробрал ее до костей, и она отвернулась бы, будь она менее благородного рода. Не успела она надивиться на то, где оказалась, как дверь внезапно распахнулась внутрь, жадно заглатывая воду. Прежде чем успела закричать она, от страха или с вызовом, лодка Хильде качнулась вперед, нырнула в пруд и рухнула вниз, как лист, несущийся по мельничному жёлобу. Лодку вновь протащило по чему-то твердому и сухому, пока она проносилась сквозь двери. Она успела лишь удивиться, что внутри гораздо светлее, чем снаружи, и дверь за ней захлопнулась.
4
Ансгар Гримссон оплакал дочь, когда она не вернулась, и повесил раба, видевшего, как она отчалила, за то, что не сообщил об этом раньше, хотя такому наказанию редко предавали в ту просвещенную эпоху — разве что за убийство. Ансгар скорбел, как немногие отцы скорбели, ибо отчасти подозревал, что сам виновен в ее исчезновении.
Даже в добрый год такая зима суровой бы показалась, но теперь море ярилось еще сильнее и было жутким, как никогда, и все на острове чувствовали горе отца, что подвел свою семью. А затем, в разгар зимы, в месяц саней, Хильде Ансгардоттир вернулась в зал своего отца в Браттахлиде. Две истории рассказывают о судьбе, что принесла Хильде народу Гренландии, но обе они согласны, что вернулась она не трупом из моря, и не ангелом с небес, а вышла из самих скал фьорда, как карлики в древних песнях. На груди ее и спине даже во тьме ночной сияла бэрни[1] из ослепительных зеленых колец. Шлем похожей работы крепко сидел на ее золотых бровях. В руке держала она меч, подобного которому не видели со времен легендарных, зазубренный на конце отворитель крови, украшенный рунами, столь же черными и извилистыми, как и шрамы, исполосовавшие ее руки и ноги. Покинув пещеру, из которой явилась, пошла она прямо в зал своего отца, но не положила своего червя-язвителя у входа и опасным золотом сверкнули глаза ее, когда тингманы попытались его отобрать. Здесь история ее и разветвляется. Мы последуем за дочерью дарителя колец до достойного конца, которым одарили ее певцы, и за похвальбой ее перед тингманами Браттахлида:
Прорубилась сквозь ад я,
Доныне неведомый,
И прошла там, где надо бы плыть.
Я видела тьму глубин и того,
Кого Волунд звал «Другом».
Ждать до сбора совета
Было бы слишком долго,
Ибо они придут — по пещерам,
Которыми шла я,
И по морю, что нас предало.
К оружию, в доспехи, к шуму и гаму,
Снегопаду из луков
И копья злобным выпадам.
Ансгар Гримссон и друг его детства, Снорри Кетильссон, поверили Хильде на слово, ибо женщина она или нет, а битва ярилась на лице ее и шрамы, покрывшие и доспехи и плоть ее, выдавали великого воителя. И приготовились к бою они, насколько могли. Но луна, спешившая по небу, не стояла на месте, и противник двигался по волнам быстрее, чем Хильде сквозь туннели под морем. Так мужи Бритталида были предупреждены и готовы, когда скользкие орды пришли из моря, но не было времени известить Хвалсей или Ватнахверви или Херьольфснес. В тех местах ни следа не осталось от залов и кораблей. То, что осталось от мужей и детей, рассыпанным по полям боя, не трогали ни орлы, ни волки, даже в голодную пору.