сколько не помогли. Англичане держались своего короля, отнюдь не собираясь переходить на сторону завоевателей — чужеземцев. И касалось это не только знатных людей, но и крестьян, которые поддерживали своих господ, явно и очевидно не желавших иметь на престоле чужеземца.
Вскоре герцогу пришло еще одно известие от его соотечественника — соглядатая. В нем сообщалось, что в первый день октября Гарольд получил известие о высадке, а уже на седьмой день он был в Лондоне со своими тэнами и всадниками, оставив Эдвина и Моркара с их потрепанными отрядами на севере, но приказав им собрать достаточные силы и присоединиться к нему позднее. Уильям Малэ, хотя и сам сакс по происхождению, вначале отказывался верить услышанному: — Я знаю расстояние от Йорка до Лондона, его невозможно одолеть за семь дней со всем войском, это свыше сил человеческих. — Но вскоре полученная весть подтвердилась и в нем проснулась гордость за соплеменников. — Раны Господни! — восклицал он. — Вот это герои — эти английские таны! Без отдыха и пищи! Стойкий, неустрашимый, достойный противник! — Он сказал это, и многим баронам сразу привиделись легионы светловолосых бородатых людей, марширующих днем и ночью, спешащих защитить родные земли от иноземного противника, то есть от них. И многие содрогнулись, вспомнив о раненых и убитых, привезенных де Авраншем. Их явно ждала впереди отнюдь не легкая битва.
Четыре дня, пока Гарольд находился в Лондоне, собирая ополчение, прошли для свиты герцога в томительном ожидании. Роберт, каждый день начищая оружие и кольчуги, лишь бы чем-нибудь занять время, мрачно вспоминал, каким богатырем выглядел сам узурпатор. Вспоминал и живших при дворе герцога английских заложников — высоких, гордых людей, настоящих воинов, несмотря на видимую изнеженность лиц и длинные волосы. Иногда вспоминал де Гранмениль и обман, с помощью которого его господин заставил поклясться сакса на священных реликвиях, спрятав их под скатертью, как обычный стол. Закончив свои дела и бродя по лагерю, он замечал, что многие выглядят не лучше него. И лишь сам Гильом с уверенностью смотрел в будущее, поддерживая дух войска своими шутками. Только на одиннадцатый день октября вышел Гарольд из Лондона, о чем норманнам немедленно сообщили соглядатаи, как и о том, что по пути к нему присоединяются многочисленные добровольцы. Одни — в полном вооружении, кольчуге и со щитом, другие — с каменными топорами, а кое-кто вообще с деревянной дубиной или лопатой из своего же хозяйства.
Три дня спустя пришло известие, что англосаксонское войско добралось до окрестностей Андредсвелда и расположилось лагерем милях в трех от Гастингса, там, где дорога на Лондон проходит по холму, возвышающемуся над долиной Сенлак и носящему то же имя. Герцог сразу же направил в лагерь Гаральда своего посланца, монаха Юона Марго, хорошо владевшего англосаксонским языком.
В лагере все ждали, чем же закончатся переговоры. Роберт поспорил на два су с бакалавром Андрэ Фиц Максом, что Гарольд откажется даже разговаривать с посланцем и очень надеялся выиграть. Правда ждать быстрого возвращения долга от бедного, владеющего только оружием третьего сына не очень богатого вассала из Понтеи, настолько бедного, что он не имел даже боевого коня и был поставлен командовать отрядом понтейских лучников, можно было только после победы. Если им обоим повезет остаться в живых и если они захватят богатую добычу, то проигравший рассчитается. А пока… пока Роберт и Андрэ пили скверное пиво, привезенное фуражирами из последней поездки и обсуждали ассамблею в Лилльбоне. Андрэ, гордый знакомством с самим оруженосцем герцога, раздобыл аж четыре кувшина этого не слишком вкусного, но единственно доступного в лагере питья и сейчас угощал им Роберта, внимательно слушая рассказ слегка подвыпившего гостя:
— В конце залы на возвышении стояли кресла, для благородных членов Совета предназначенные, окружавшие трон герцога, словно цыплята наседку. Герцог восседал на троне, опираясь ногами на скамеечку, обитую вышитой лично герцогиней тканью…
— Правда ль, что все вассалы там присутствовали?
— Самые знатные точно, а остальных виконты их баронств представляли. Но и при сем народу было так много, что зала вся заполнена была. Собрание же началось с того, что лично господин мой объявил, что собирается силой вернуть по праву ему принадлежащие права на трон английский, узурпированные Гарольдом.
— Во, за се и выпьем!
— Выпьем, правильно… — и они подняли кружки, чокнулись и сделали по большому глотку. После чего Рауль продолжил. — Но не сразу его поддержали мессиры, на ассамблее присутствующие. Не было ведь ранее такого в истории герцогства, да и у многих силы королевства Английского опасение вызывали.
— Аой, то-то мы уж сколько дней их войска ждем. Видать, не столь велики сии силы, раз их так долго собирают.
— Ты прав, Андрэ, но мы-то тот час об этом не знали и большинство считало, что сей поход обречен на провал. Ведь это не набег простой, а война и надо через море армию большую перекинуть, способную на поле боя превзойти не меньшее войско противное. Так что шум поднялся большой и я уже думал, что никто не поддержит господина моего. Но поднялся тут Гильом Фиц-Осберн и умными речами своими многих убедил. Потом опять монсеньер слово взял и всем про все подробнейшим образом рассказал. От каждого потребовал он, соразмерно силам его, определенное количество людей и кораблей. К тому ж сказал мой господин тогда, что всех желающих призовет со всех стран, кто с ним за веру и Папу супротив еретических англов выступить захочет. Тогда согласились все, а многие, желая свою преданность показать, клялись предоставить все вдвое против предписанного. Но были и такие, кои до сих не верили в успех сего дела. Аббат Мармутье просил у монсеньера подтверждения всех пожалований, сделанных им монастырю сему в годы правления, поелику считал, что поход наш неудачей кончиться. Но больше было тех, кто в успех уверовал и все для того пожертвовать готов был. Роберт де Мортен сто и еще двадцать судов, снаряженных полностью, с экипажами обученными дать обещался. Встала тогда и госпожа наша, герцогиня Матильда и сказала, что корабль великолепный для господина моего построит и назовет его 'Мора'. На судне сем мы и приплыли сюда.
— Видел я корабль этот, дивно украшенный и вида великолепного, достойный нести самого короля английского. Хорошо рассказал ты о прошлом, а теперь нас ждет неизвестное будущее. Посему выпьем еще по кубку и, мыслю я, придется нам разойтись, поелику паж тот явно тебя разыскивает.
Глава IVСтынут молитвы и брань на устах
А вот они — условия, а вот она — среда,
А, в общем, для здоровия, полезны холода.
— Кто? — с удивлением разглядывая англичан, произнес Вулфрик не менее удивленным тоном. — Какие, альвы меня побери, стрелки?
— Я сэр Горацио Бошамп, командир норфолкских королевских стрелков, — полковник, выслушав перевод, повторил свои слова, продолжая держать руку на эфесе. — Верно ли, что эта дорога ведет в Лондон?
— Истинно так, — кивнул представившийся тэном мужчина, выслушав Томсена, и с интересом глянул на винтовки Ли-Энфилд в руках солдат. — Но я не имею никаких вестей ни о каких стрелках, к тому же говорящих на языке, похожем французский. Кто вы и откуда? И что за странное оружие у вас в руках? Арбалеты? Коль правда сие, то вы вовремя здесь. Ныне приспел гонец от Гирта Годвинсона. Позавчера Вильгельм Бастард явился близ Певенси великими силами и почал зорить окрестности. Король, я полагаю, будет сбирать войска у Лондона, и я со своими людьми спешу туда. Это все твои воины, тэн Хорэйс?
Бошамп, после этой короткой тирады, чувствовал себя так, словно небеса упали ему на голову.
— Нет, остальные две сотни за холмами, — машинально ответил он.
— Сколько же гайд земли отдал король тебе в управление, что ты ведешь такой фирд? — изумился собеседник полковника. — Или же вы хускарлы? Ну да, так оно и есть, ведь ты же сказал, что вы — королевские стрелки, а я пропустил это мимо ушей.
— Скажите, тэн, правильно ли я понимаю, что сегодня второе октября года, от Рождества Христова, одна тысяча шестьдесят шестого? — сэра Горацио сейчас совершенно не волновал вопрос, является ли он хускарлом, просто карлом, или даже гномом.
— Воистину, так и есть, — кивнул Вулфрик, внимательно вслушиваясь в речь полковника и почти синхронный перевод Томсена, иногда слегка спотыкающегося на некоторых выражениях.
— Тогда я соберу своих людей и мы отправимся прямо по этой дороге в Лондон. Хорошо, если бы вы выделили нам провожатого, сэр, — полковник внимательно наблюдал за реакцией шерифа.
— Так я сам отправлюсь с тобой и твоим войском, доблестный тэн Хорейс, чтобы не блуждал ты в дороге. Собирай своих воинов и двигайся вслед моему обозу.
— Отлично, сэр, — попрощался полковник и, дождавшись, когда всадники тронутся в путь, приказал Гастингсу: — Пошлите человека за офицерами, лейтенант. И прикажите своему взводу оставаться в дозоре.
Доведя собравшимся офицерам последние новости, сэр Гораций предложил высказать свои соображения.
— Не вижу ничего столь уж поразительного, джентльмены, — произнес лейтенант Роулинг. — Сразу после допроса было ясно, что мы не в Турции и, скорее всего, не в нашем времени.
— Чушь какая-то. Прошлое уже случилось. Как мы могли попасть в то, что уже было? — недоверчиво заметил Янг.
— Мало ли причин. И то, что мы здесь, доказывает, что не все так просто, как вы полагаете, — иронично ответил Роулинг.
— Джентльмены, успокойтесь, — произнес полковник. — Никто из нас не является достаточно компетентным в этих вещах, так что давайте умозрительные споры о природе времени и том, как мы здесь оказались оставим на потом. Нам необходимо как-то довести сведения до солдат. Долго истинное положение вещей скрывать мы не сможем, да и взвод мистера Гастингса пора в дозоре менять. К тому же солнце зайдет максимум через пару часов.