— ...
— Мне остается надеяться, что он согласится держать язык за зубами за деньги, которые мы вычтем из вашей доли. Иначе...
— Иначе?..
— Я знаю таких типов. Они мечтают, чтобы о них говорили, чтобы их имя было в титрах, они требуют огромных сумм в качестве возмещения ущерба. Скажите, вам это нужно?
— Что вы собираетесь делать?
— Месье Совегрэн, вернитесь на землю. Вы взломали двери Голливуда, и они распахнулись перед вами, как двадцать лет назад распахнулись передо мной. Вы теперь в когорте великих, разве вы не этого добивались? Главное — зрелище, то, что весь мир видит на экране. А о том, что происходит за кулисами, никто не обязан знать, понимаете?
— Да.
— Этот Дюрьец живет в Париже?
— Да.
— Тогда я советую вам ближайшие несколько недель провести где-нибудь на другом конце света. Ликвидировать человека — значит ликвидировать и проблему. Я понятно выражаюсь?
Совегрэн больше не размышляет.
— Поступайте, как считаете нужным.
Неожиданно Сталлоне застывает на месте, глядя на зеркало.
Молчание.
Он на мгновение закрывает глаза и задерживает дыхание.
Из соседней комнаты доносится «Стоп!», и Сталлоне издает победный клич, как на спортивном чемпионате.
Совегрэн слышит какие-то голоса за перегородкой.
Из комнаты выбегают Жером и Лина и бросаются с поздравлениями к актеру.
— Я знала, что он будет великолепен! — восклицает Лина. — Как правило, двойники не умеют играть, но Джереми занимался на актерских курсах.
Жером с глубочайшей признательностью пожимает руку Джереми.
— Знаете, в какой-то момент я даже поверил, что все происходит на самом деле!
— Вы очень любезны, однако преувеличиваете...
— Ни капли! Особенно, когда вы произносили эту фразу «Вернитесь на землю... Вернитесь на землю...» Прямо, как в «Рэмбо».
— Вы обратили на это внимание? Я долго над ней работал.
— Кроме того, мне очень понравилось, как вы играете с очками. Где вы позаимствовали этот жест?
— В «Танго и Кэш».
— О да, конечно!
Совегрэну кажется, что все это происходит не с ним. Оператор и звукорежиссер тоже выходят из соседней комнаты. Лина приглашает зайти артистов, сыгравших роли секретаря и Спилберга, чтобы поздравить их с успехом.
— У меня было двенадцать Сталлоне, но чтобы найти Спилберга, понадобилась уйма времени. К счастью, я встретила Стюарта.
В номер заходит официант, катя перед собой тележку с шампанским. Через две минуты торжество в разгаре.
Совегрэну протягивают бокал, но он отказывается.
Никто не обращает на него внимания.
Все обращают на него внимание.
Совегрэн пытается поймать взгляд Жерома, и тот наконец подходит к нему.
— Есть одна вещь, Совегрэн, которую я не понимаю. Как вы могли клюнуть на фразу: «Главное — зрелище, то, что весь мир видит на экране. А о том, что происходит за кулисами, никто не обязан знать...» Вы действительно поверили в этот идиотизм?
Совегрэн изо всех сил старается сохранить спокойствие.
— Это так же бездарно, как самый бездарный гангстерский фильм. Вы самый бездарный сценарист в мире, который ничего не соображает в логике положений. Неужели такая звезда, как Сталлоне, опустится до уровня Аль Капоне? Даже в тридцатые годы это бы не прошло. Голливуд этим не занимается. Ключи от королевства всегда находятся в руках адвокатов.
— ...
— Тем более, что Слай действительно отличный парень и не впутывается в подобные делишки, можете спросить у Джереми.
— Что вы хотите?
— Я получил пленку, доказывающую, что вы украли у меня «Борца со смертью», не говоря уже о том, что дали согласие на мое убийство. И это могут подтвердить перед любым судом, от Парижа до Лос-Анджелеса, шесть свидетелей.
— Я спрашиваю, что вы хотите.
— Не больше, чем граф Монте-Кристо в книжке Дюма. Я хочу, чтобы на мое имя были переписаны все контракты и чтобы мне были возвращены все выплаченные вам гонорары. Я хочу, чтобы вы во всем сознались перед продюсерами и Сталлоне. Я хочу, чтобы вы полностью возместили мне затраты по этой постановке, — кстати, чудовищная сумма для пятиминутного фильма. Наверняка, самая дорогая в мире короткометражка. Но она того стоила. Представьте, сколько раз я буду прокручивать этот маленький шедевр!
Совегрэну хотелось бы сказать что-нибудь. Ухмыльнуться. Принять высокомерный вид. Уйти, сохранив достоинство, но ему это не удается.
Жером смотрит ему вслед.
— Шампанское можете отнести на мой счет.
Матильда
Матильда на мгновение задерживается перед зеркалом, в последний раз окидывая себя взглядом. Никогда еще она не казалась себе такой красивой.
Едва она входит в офис, как Виктор бросается к ней, берет за руку и прижимает к своей груди. Потом целует кончики ее пальцев.
— Перестань, а то это напомнит мне мои восемнадцать лет.
Он усаживает Матильду в кресло, но сам продолжает стоять возле нее.
— Почему ты так долго не отвечала на мои звонки? Я боялся, что ты на меня злишься.
— Мне казалось, я заслуживаю большего, чем сообщения на автоответчике. Если бы ты написал мне письмо, я бы наверняка отозвалась быстрее.
— Письмо? Ты же знаешь, я никогда не пишу писем.
— Вот именно. И поэтому я была бы тронута, что ты сделал для меня исключение. Никогда не могла понять, почему человек, столь требовательный к тому, что пишут другие, никогда не пытался писать сам.
— Думаю, я не ошибся в выборе профессии.
— Ни одного любовного письма. И это за двадцать лет. Ни одной записки, оставленной на краю стола: «До завтра, милая»,
— Зато я умею многое другое. Например, лучше всех заваривать чай.
— Да, разве можно забыть твой чай? Ты всегда заваривал его перед тем, как заговорить о моих рукописях. Если в твоем бюро витал аромат бергамота, я знала, что все пройдет хорошо. Если чай был слишком крепким, я готовилась получить порцию розог. А сегодня мы будем пить бурбон, тот, который ты держишь во втором ящике слева.
Он убежден, что она шутит.
— Ты пьешь?
— Уже нет, но мне это помогало, когда ты выгнал меня отсюда.
— Я никогда не хотел причинить тебе боль, Матильда.
— Я пришла не для того, чтобы говорить об этом. Расскажи, как поживают мои знакомые романистки с тех пор, как ты официально заявил, что все они носят имя Матильды Пеллерен?
— Ты не должна на меня за это сердиться. Ни один издатель в мире не удержался бы от такой рекламы. Тридцать два романа, написанных единственной женщиной-сценаристкой «Саги». Их расхватали в одно мгновение! Ты побила рекорды Барбары Картленд и Пенни Жордан, я продал права на переводы в двадцать семь стран, и во главе списка — США и Англия. Я продал шесть романов киношникам, а серию о Джейнис — телевизионщикам.
— Значит, двадцать лет моей жизни не прошли даром.
— И это все, что ты можешь сказать?
— У меня не было права голоса.
— Мы теперь богачи, Матильда.
Она некоторое время молчит, потом делает небольшой глоток виски.
— Как поживает твоя жена?
— Ты же знаешь, какую роль она играет в моей жизни и почему я на ней женился.
— Она подарила тебе двоих детей.
— Матильда!
Чтобы прервать разговор, он наклоняется и пытается поцеловать ее. Она его не отталкивает.
— Я никогда не найду мужчину, который целуется так, как ты, и который умеет ласкать так, как ты.
— Зачем тебе искать кого-то другого?
Он пытается обнять ее сильнее, но на этот раз она отталкивает его.
— Сядь, Виктор.
Это приказ. Он никогда не слышал такой твердости в ее голосе. И подчиняется.
— Бедные Пэтти Пендельтон, Сара Худ, Эксель Синклер и все остальные. Я родила их, а ты похоронил. Может быть, ты и прав.
— Мы создадим отличную команду, ты и я. У меня есть грандиозные проекты.
— У меня тоже. Начну с того, что попрошу тебя немедленно оставить это бюро. Личные вещи тебе отдадут немного позднее.
— ...?
— Знаешь, раньше я не умела придумывать себе псевдонимы, это ты находил их. Но сегодня настал мой черед. «Финеста», приобретшая 12 процентов акций издательства «Феникс», «Провоком», купивший 18 процентов, «Группа Берже» — 11 процентов и, наконец, «Ти-Маль-Да», что означает анаграмму моего имени, которой ты уступил 16 процентов. У тебя остается жалких 43 процента, и ты здесь больше не хозяин. Будешь уходить, оставь бурбон, он мне очень нравится.
Ошеломленный, Виктор пытается улыбкой ответить на улыбку Матильды. Она, не дрогнув, выдерживает его взгляд, сама удивляясь своему самообладанию.
— Мне совсем не нравятся такие шутки, Матильда.
— А я, став сценаристкой, терпеть не могу повторяться. Убирайся.
Он закуривает сигарету, чтобы потянуть время и подумать, делает несколько затяжек и раздавливает ее в пепельнице. Матильда скрещивает руки на груди и смотрит на него настолько надменно, что кажется еще красивее.
— «Феникс» принадлежит мне, Матильда.
Она разражается смехом.
— Жером говорил, что это будет сказочный момент, но даже он не предугадал то, что я сейчас испытываю.
Виктор стучит кулаком по столу, пинает ногой стул и сбрасывает на пол стопку книг. Он похож на раненного стрелой льва, теряющего силы, но продолжающего рычать.
— А ты поваляйся у меня в ногах. Кто знает, вдруг мне тебя станет жаль. Но я могу почувствовать и отвращение. Рискни, если не боишься.
— Ты же знаешь, что такое для меня «Феникс»! Если ты отнимешь его у меня, я...
Виктор резко замолкает, не в состоянии произнести угрозу. Он чувствует, что, разъярившись, проиграет партию.
Неожиданно он опускается к ногам Матильды. Прижимается щекой к ее колену. Она рукой проводит по его волосам.
Некоторое время они молчат.
Матильда вспоминает.
Она касается ладонью щеки Виктора. Одна слеза скатывается ей на палец. Она подносит его к губам, чтобы узнать наконец вкус слез того, кто так часто заставлял ее плакать.
— Я придумала и другое решение...