Жером разжился наконец деньжатами, и они ему явно к лицу. Интересно, что за типом он станет с четырьмя миллионами долларов. Он даже хотел было избавить нас от Тристана, но Луи прямо взбунтовался: и речи быть не может, чтобы лишиться «его потрясающе живой памяти». Мол, этот мальчик «настоящая библиотека ситуаций», «садок концептуальных персонажей», «фараонова сокровищница сюжетных ходов». Тристан и впрямь не раз находил для нас выход из положения, бывает, мы сразу обращаемся к нему по поводу конкретных случаев. Достаточно дать ему всего несколько наводок, чтобы немедленно включились его способности к синтезу. Речь ни в коем случае не идет о воображении или каком-то творческом процессе. Дар Тристана — это, скорее, сопоставительный энциклопедизм. Короче, мы его оставили и относимся к нему как к своему.
Наша семья увеличилась еще на двух человек. Это Лина, хозяйка «Примы», и Уильям, монтажер. Лина — «охотница за головами» ростом полтора метра, которая выслеживает персонажей, выдумывает актеров и устраивает облавы на еще не примелькавшиеся лица, столь вожделенные для режиссеров. Ввиду постоянного обновления афиши «Сага» занимает у нее не больше десяти минут работы в неделю. Если она согласилась ею заняться, то не ради жалких грошей, которые посулил ей Сегюре, а потому что прониклась симпатией к братьям Дюрьец. Мы заглядываем к ней, когда в сериале появляется новое лицо, я — чтобы поздравить с удачным выбором, Луи — посетовать, что она не слишком себя утруждала.
Над нашей головой — невообразимое хозяйство Уильяма. Он занимается монтажом и всякими трюками для канала. Просто помешан на своем сверхсовременном оборудовании, а техники его почитают за Гудини видеомонтажа. Монтировать «Сагу» для него — «оттяжка», как он сам говорит.
Все бы хорошо, если бы Сегюре не раздражал нас все больше и больше. Туманно ссылаясь на планирование и затраты, он заставляет нас менять целые сцены, чаще всего в самую последнюю минуту. У этого человека в руке не пульт, а калькулятор. Невозможно понять объективные причины его требований. Порой они не зависят от его воли, как вчера, когда один актер бросил «Сагу» без предупреждения ради какой-то рекламы, где за один съемочный день платят в двадцать раз больше. Со студии пришел факс: «Заткните чем-нибудь десять минут, требуется к завтрашнему утру».
— Десять минут…
— Да ведь уже девять вечера!
— Домой хочу.
— С меня хватит…
— Жером?
Измученный Жером заявил, что Сегюре от него получит самые дешевые в мире десять минут. И мы все, как трусы, его бросили.
Сегодня я заявился первым, любопытствуя узнать, как выпутался Жером. Братья Дюрьец еще дрыхнут. Рядом с факсом замечаю пару листков.
Сцена 27
Окно. Павильон. Ночь.
Мари и Уолтер в проеме открытого окна. В течение всей сцены они стоят к зрителю спиной, глядя наружу. Крупный план. И комната, и то, что они видят в ночи, остается за кадром.
Мари. Спасибо, что привезли меня в Нью-Йорк. Очень мило с вашей стороны.
Уолтер. А, пустяки.
Мари (заглянув на мгновение в комнату). Могла ли я мечтать, что проведу ночь в самых роскошных апартаментах «Уолдорф Астории»?
Уолтер. Этот отель недостоин вас, Мари… (Тычет пальцем в небо.) Полюбуйтесь лучше этим великолепным северным сиянием, вот такое зрелище вам под стать.
Мари. Какая красота! Какие невероятные краски! Словно сам Бог решил явить нам Свой гений живописца… (Кладет голову на плечо Уолтеру.) Уолтер. Точно! Словно сам Де Конинк расписал небесный свод… Потрясающая арабеска, вон там, вокруг Большой Медведицы…
Мари (озадаченно). Однако!.. Что это… там… смотрите!.. Падающая звезда?
Уолтер. Метеорит! Сейчас грохнется, прямо перед нами! В самый центр Нью-Йорка!
Мари. Летит вон на тот небоскреб…
Уолтер. Вот-вот врежется… прямиком в Эмпайр-стейт…
Мари (в ужасе). Не-е-е-е-е-е-ет!..
Слышен взрыв. Чудовищная вспышка. Мари и Уолтер оборачиваются на мгновение, закрыв глаза руками. Потом опять выглядывают в окно.
Уолтер. Над Манхэттеном еще полыхает пламя!
Мари. Вся Уолл-стрит в крови и огне…
Уолтер. Смотрите… Из-за метеорита «боинг» сбился с курса, несется прямо на статую Свободы.
Мари. А-а-а-ах, снес ей голову!
Уолтер. Рухнул на город, протаранив сотни небоскребов. Жуть…
Мари. А вдалеке еще виден праздничный фейерверк над Кони-Айлендом!
Уолтер. Добро пожаловать в Нью-Йорк, Мари.
Они целуются.
Сегюре разрешил нам добавить новые декорации. Хотя «декорации» — сильно сказано. Нам пожаловали еще одну комнату, которую мы можем обставлять по своему усмотрению. То это будет гостиничный холл (убогий), то кабинет психиатра, то школьный класс, то отделение банка, то зал ожидания на вокзале, то туалет в кинотеатре, то подсобка кафе и так далее. Сегюре повелел, чтобы это «окно в мир» расширило «виртуальные возможности» нашего вымысла. Спасибо, шеф. О том, чтобы позволить нам хоть малейшую сцену на натуре, никто даже не заикался.
Несмотря на заметное расширение наших виртуальных возможностей, первые недели декабря выдались трудными. За несколько дней наш энтузиазм поостыл, и это сказалось на прилежании. Мы словно теряли с утра чувство юмора, и нам требовалось несколько часов, чтобы вновь обрести его. Есть ли что-нибудь гаже на свете? Матильда отнесла это на счет общей усталости, неизбежной при темпе, в котором мы работали эти два месяца. В течение нескольких дней Жером был каким-то заторможенным, и его обычная колкость притупилась. Его брат по-прежнему невозмутим, но он-то не испытывает такого давления, как мы. Я беспрестанно проклинаю зиму, наступление которой каждый год вызывает у меня желание застрелиться. Старик ищет «второе дыхание марафонца», как он это называет. Проявляя к нам некоторую снисходительность, он берет Сегюре на себя. А мы пытаемся сдерживать свое дурное настроение, которое может оказаться для нас роковым. Чтобы снять напряжение и перетерпеть этот временный кризис, нам случается подтрунивать друг над другом, пуская в ход последние крохи юмора. Однако подлинная причина ни для кого не секрет: нетрудно вообразить тоску пекаря, который каждое утро старается, печет хлеб, а его никто никогда не ест. Эта чертова «Сага» не стоит того, чтобы так над ней надрываться.
Сегюре требует, чтобы Мари почаще звонила в службу психологической поддержки, а Камилла ходила к своему психоаналитику. И то правда, трудно придумать что-нибудь дешевле. Но даже мы с Луи, тратя массу сил на эту говорильню, порой выдыхаемся к концу серии. Вчера мы частично решили проблему: после потрясающего по своему отчаянию монолога Камилла встает с кушетки, пожимает руку своему мозгоправу и уходит. Когда она спускается по лестнице, слышен выстрел. Не выдержав такой безнадеги, психоаналитик сходит со сцены.
Жером занят разборками Джонаса с его террористом, Педро «Уайтом» Менендесом. Никто не знает, зачем тот подкладывает свои бомбы. Места, которые он взрывает, тоже всегда неожиданны: музей Гревен, Министерство обороны, Триумфальная арка, Тройская ярмарка, ресторан «Тур д’Аржен», пост охраны Лувра и многие другие. Весь этот разгул — чистая абстракция (Сегюре не позволяет нам ничего, кроме краткого радиосообщения после каждого взрыва), что повергает Жерома в состояние дикой неудовлетворенности. В итоге с каждой новой серией Менендес заходит все дальше. О нем почти ничего не известно, кроме того, что он не выпускает из рук книгу Кафки.
Матильда прежде всего занята Милдред и Существом. Стоит этой парочке оказаться наедине, и можно ожидать чего угодно. Словно Матильда решила перебрать все возможности в отношениях между двумя особями противоположного пола как в духовном, так и в физическом плане. Я ничего откровеннее в жизни не видел. Но Сегюре не замечает ничего, как не способен заметить опьянение Уолтера, если только тот не валяется среди пустых бутылок. Поэтому, раз Существо не описано с торчащим членом и высунутым языком, он не видит ничего дурного в том, чтобы двое молодых людей немного развлеклись в запертой комнате. Если бы он хоть на миг заподозрил, до какой степени непристойности мы докатились! Сочетание некоторых слов с некоторыми жестами порождает такую гремучую смесь чистоты и разнузданности, по сравнению с которой порнуха на конкурирующем канале выглядит лекцией по естественным наукам.
А моя чувственность, видит Бог, сейчас вовсе не нуждается в том, чтобы ее дразнили…
Особенно с тех пор, как я испытал любопытный феномен самовоспламенения.
Это происходит не в сердце и не в голове, а где-то между пахом и пупком.
Искорка, перерастающая в пожар.
Мне трудно признать, что это извращенная реакция на отсутствие близости между мной и Шарлоттой. Когда мы встречаемся, редко и почти всегда случайно, я чувствую в ней законное желание затеять войну нервов, в которой один всегда оказывается побит. Дней десять назад я нечаянно прикоснулся к ней, и она вздрогнула так, словно обожгла локоть о мое плечо. Отпрянула так молниеносно, так инстинктивно, что я за четверть секунды уразумел гораздо больше, чем за эти последние недели. С тех пор и речи не могло быть о том, чтобы помурлыкать с ней рядом или увидеть ее голышом в ванной.
Параллельно этой фазе физической глухоты я заметил, что ночные показы «Саги» оказывают на меня любопытное воздействие. Как-то одной бессонной ночью я открылся Жерому.
— Тебя не волнуют эти женщины, которые с готовностью отдаются всему, что ты заставляешь их пережить?
— Будь это Грета Гарбо или Фэй Дануэй — еще куда ни шло. Но из-за мадам Пластырь или той девки, что изображает Камиллу, на стену не полезу.
— А их внутренняя обнаженность?
— ?..
— Ну, например, в сцене, где Камилла слетает с катушек и пытается соблазнить Уолтера. Помнишь, что она ему говорит в спальне?
— Не совсем.
— Она ему дает понять, что побрила себе лобок нарочно для него и что перечитала Сада, чтобы подготовиться к этой встрече. Она не совсем так говорит, но смысл такой.