— И что?
— Когда я увидел эту сцену, увидел, как девица, играющая Камиллу, трясет сиськами перед опустившимся битником, когда услышал все эти красивые метафоры насчет секса, я задумался: а имеем ли мы право использовать ее для подкрепления собственных эротических фантазий? Играть с либидо других людей, пусть это всего лишь вымышленные персонажи?
Он опасливо посмотрел на меня, как добропорядочный дикарь на приплывшего миссионера.
— И давно ты не пачкал простыни со своей подружкой, чувак?
— ?..
Чтобы сохранить лицо, я сделал вид, будто меня подобными пошлостями не пронять. И пустился в гневные разглагольствования на манер Гитри (раздраженное красноречие, резкие парадоксы), доказывая, что бессознательное сексуальное влечение — отнюдь не единственный ответ на все, что бы там ни говорил Фрейд. Мир не делится на ненасытных сластолюбцев и евнухов. Миф о человеке, которым руководит его раздутая похоть, — ханжеская химера и так далее, в общем, я вернулся домой с уверенностью, что выпутался, не уронив достоинства.
Это мнение я пересмотрел на следующий день, когда Луи попросил меня прочитать одну сцену.
Сцена 23
Комната Камиллы. Павильон. День.
С разрешения Камиллы входит Джонас. Она как раз пытается уложить на себе переговорное устройство, которое он дал ей в шестнадцатой сцене.
Камилла. Значит, пароль «Ставим вдвое»?
Джонас. Нет, вчера изменился, теперь: «Ставки сделаны».
Камилла. Могли бы и предупредить. Вы ведь уже имели со мной дело.
Джонас. Когда у вас свидание с Менендесом?
Камилла. В восемь вечера, в его отеле.
Джонас. И как вы оденетесь?
Камилла. Это спрашивает полицейский или воздыхатель?
— Хватит, по-твоему?
— …
— Какой-то у тебя странный вид, Марко.
Не мог же я ему сказать, что вычитал на самом деле.
Сцена 24
Комната Камиллы. Павильон. День.
С разрешения Камиллы входит Джонас. Она как раз пытается ублажить на себе переговорное устройство, которое он дал ей в шестнадцатой сцене.
Камилла. Так пароль «Спим вдвоем»!
Джонас. Нет, вчера изменился, теперь: «Ставки сделаны».
Камилла. Могли бы и предупредить. Вы ведь уже имели мое тело.
Джонас. Когда у вас свидание с Менендесом?
Камилла. В восемь вечера, в его отеле.
Джонас. И как вы разденетесь?
Камилла. Это спрашивает полицейский или воздыхатель?
Пора домой. Перед уходом выключаю компьютер, как обычно. И вдруг вижу на экране надпись: «До свидания. Теперь питание компьютера можно отдрочить».
Уже не помню, кто что делал в тридцать первой серии. Толком ее никто не перечитывал, сдали как есть, со всеми нашими сомнениями и бзиками. Мы уже окончательно махнули рукой на связность, от правдоподобия осталось лишь смутное воспоминание, пишем, что в голову взбредет. Хохот Старика — наш единственный критерий отбора. Сегюре великодушно оставил нас в покое, ничего не замечает и предоставляет полнейшую свободу. Не пытается выяснять, кто чем занят в этой чертовой «Саге», кто с кем спит, кто кого хочет зарезать и за что. Ему на это плевать, лишь бы было готово как можно больше и в кратчайшие сроки.
Несмотря на изнурение, нам теперь требуется меньше четырех дней, чтобы прикончить пятидесятидвухминутную серию. Но это самые долгие дни в моей жизни. Вначале я чувствовал себя в сериале как рыба в воде. Сегодня у меня возникло впечатление, будто я, как пехотинец, днем и ночью вязну в грязи ради жалкой нашивки. Вчера перепутал Камиллу и Милдред в довольно деликатной сцене: как раз в тот решительный момент, когда Камилла убеждает себя, что Уолтер ей милее Джонаса. Те же слова в устах Милдред звучат как Эдиповы признания, сущий восторг для психоаналитиков. Я мог бы все привести в порядок, изменив имена, но оставил как есть, ничего не сказав остальным. И я не единственный, кого так нелепо заносит. В двадцать девятой серии Жером ни с того ни с сего выволок на свет божий некоего Этьена, странного человечка, которого Луи истребил в четырнадцатой. Опомнившись, они в последнюю минуту попытались слепить какую-то невразумительную историю, что-то среднее между переселением душ и душевной болезнью. Не знаю, какой актер способен это сыграть, разве что Лина не найдет его в ашраме, который слишком долго соседствовал с атомной электростанцией. Жером нам еще втюхал международную интригу с убийцей, трестом, захватом заложника, и все это в каком-то вестибюле. А Матильда тем временем тешилась, пополняя дефицит социального обеспечения введением налога на любовь (сцена существует, я сам читал).
Хорошо, что полиция нас пока не засекла.
— Алло?
— Я тебя разбудила, малыш?
— ?..
— Ну вот, сам видишь, разбудила.
— Который час?
— Уже больше восьми.
— …Мам, ты, что ли?
— А кто же еще, по-твоему?
— Никто. Только мать может позвонить в такое время. Ты на работе?
— В том-то и дело, что нет. Твоей маме нужна помощь, и ты ведь не бросишь ее в беде. Я на вокзале, жду электричку. Так что на службу опоздаю. Комбеско это не понравится, потому что на прошлой неделе я уже опаздывала.
— А я-то что тут могу поделать?
— Когда доберусь, опоздания будет на целый час.
— И что?
— …
— Слушай, мам, я знаю, что мать с сыном с полуслова друг друга понимают, с полувзгляда и вообще молча, но, честно говоря, не знаю, чем я тут могу помочь.
— Придумай мне отмазку.
— Что, прости?
— Придумай, что мне сказать Комбеско. Про сломанный будильник и самоубийцу на рельсах у меня уже было.
— ?..
— Это же твое ремесло, верно?
— Врать?
— Нет, выдумывать всякие истории. Вот и придумай мне быстренько что-нибудь…
— ?..
— Хочешь, чтобы вместо меня взяли соплячку в мини-юбке, которая и по-английски говорит, и по утрам бегает, и в контору является раньше всех?
— Мам, ты уже двадцать лет в вашей лавочке, не сделают они с тобой такое.
— Вот как? Полгода назад меня уже чуть было не вышибли. Они же ничем не стесняются. Не будь свиньей, знаешь, что такое остаться без работы в мои пятьдесят четыре? Быстренько придумай мне что-нибудь правдоподобное.
— Ни в коем случае. И речи быть не может. Три раза подряд — твой Комбеско наверняка решит, что ты его принимаешь за идиота.
— Если расскажу что-нибудь банальное — да. Ты же знаешь, у меня никакого воображения. Ему надо придумать что-то такое, во что он не сможет не поверить.
— Ты хоть отдаешь себе отчет, чего просишь?
— Ну, давай…
— Есть два способа втюхать не слишком вероятную историю: раскрутка и наворот.
— ?..
— Ну, например, если ты мне просто скажешь, что ужинала с Жаном Габеном, я тебе не поверю. Но если ты мне расскажешь, что ужинала с Жаном Габеном и он заказал форель с миндалем, а потом отгреб его в сторону, потому что не любит, а ты стала подбирать миндалинки одну за одной с края его тарелки, — такое уже будет похоже на правду, потому что ты раскрутила историю. Но при твоей спешке я бы посоветовал скорее наворот.
— Валяй.
— Лучший способ придать правдоподобия из ряда вон выходящему событию — это наворотить на него другое, еще более поразительное. Если ты заявишься в контору и скажешь, что твоя электричка чуть не сошла с рельсов и куча народу едва не погибла, не думаю, что тебе поверят. Но если ты расскажешь, что твоя электричка чуть не сошла с рельсов и куча народу едва не погибла, что движение прервалось, но что ты поймала такси, однако в тот момент, когда ты думала, что все уже позади, такси врезалось в тачку какого-то психа, и тот стал бить морду таксисту прямо посреди улицы, пока полицейский не подоспел… Тут все решат, что ты еще дешево отделалась. Уловила принцип?
— Вроде да. Кое-какие мыслишки наклевываются. Боюсь только, что актерского таланта не хватит.
— Насчет этого беспокойся меньше всего.
— Целую, родной.
— Мам?
— Да?
— Врать нехорошо.
— Это я тебя такому научила?
Мать кладет трубку. Моя рука хочет зарыться в волосы Шарлотты, но натыкается лишь на подушку.
Хоть бы запах свой оставила.
Обоняние для меня много значит.
А пахнет только отсутствием и стиральным порошком. Открываю в потемках ящик комода, где она хранит свое белье. Хочу уткнуться в него лицом, но ящик пуст.
Может, она тут спит, когда меня нет.
Могла бы и подождать еще пару месяцев. Я бы вернулся к ней и уже не уходил никогда.
Понятия не имею, где она может быть, но ее отсутствие до странности похоже на вызов. Не знаю пока, чему именно. Но чтобы понять, на ее родных и близких рассчитывать не приходится.
Одна ее подружка, Жюльетта, когда я ей позвонил, усиленно делала вид, будто с луны свалилась. Реакция Шарлоттиного отца мне и то больше по вкусу. Тот напрямик заявил, что «поздравляет себя с этим разрывом». Слово «разрыв» резануло по уху. Разрыв… Если бы она хоть ушла, как все уходят, с криками, наспех собирая чемоданы и вываливая чохом накопившиеся обиды.
Но Шарлотта ничего не делает как все.
В отличие от своей дражайшей маменьки, являюсь на работу даже раньше, чем надо. Хождения туда-сюда актеров, явившихся в «Приму» на пробы, меня уже давным-давно не смущают, но сейчас я здорово поражен, столкнувшись тут с самим Филиппом Нуаре, который преспокойно ждет своей очереди. В конце коридора появляются еще трое Филиппов Нуаре, с полдюжины Филиппов Нуаре выходит из кабинета Лины, несколько спускаются по лестнице, а самый распоследний выскальзывает, извинившись, из нашей собственной комнаты. Такое изобилие Филиппов Нуаре несколько сбивает с толку. Пробегавшая мимо Лина успела объяснить, что ей надо набрать шестерых двойников актера для какого-то гэга в новом фильме. Хохмочка на несколько секунд.
Матильда уже на месте и встречает меня с чашкой чая. Хорошеет день ото дня. Пристально смотрю на ее ноги, стоит ей отвернуться. Тут величественно вваливается Старик: