не мог «Доктора Живаго». Но у Шарлотты это любимый фильм. Как я смог прожить шесть лет с женщиной, которая обожает «Доктора Живаго»?
— В «Той, что ждет» я подробно описала воздействие утраты. Это история женщины, очень несчастной в любви, которая инсценирует свою смерть. И вдруг тому, кто ее бросил, начинает ужасно ее не хватать. Он изо дня в день вспоминает о ней как о сокровище утраченной любви. Она же позволяет разлуке работать на нее, но долго ли это продлится? Не забудет ли он ее в конце концов? Чтобы избежать этого фатального исхода, она вынуждена шпионить за ним.
Мы огибаем Дом инвалидов и выходим на эспланаду. Сколько влюбленных по всему свету мечтают в этот самый миг оказаться в Париже?
— Ваша Шарлотта не из таких, но и она наверняка думает, что, отдалившись немного, станет только притягательнее. Перейдем к третьему вызову, самому важному, который побуждает вас отыскать ее.
Пока я не собираюсь тратить время на капризы и душевные тонкости какой-то девицы, будь она хоть женщиной моей судьбы. «Сага» — прежде всего.
— Почему бы вам не собрать нас всех четверых для хорошего мозгового штурма, как говорит Жером? Не думаю, что вы способны в одиночку выследить вашу Шарлотту лучше, чем это сделала бы команда частных детективов. Разве поиск пропавшей возлюбленной не прекрасный сюжет для фильма и не заслуживает нескольких дополнительных участников?
Еще немного, и я расцеловал бы ее прямо тут, перед мостом Александра III. Как же мне надо было поговорить о Шарлотте! И лучшего случая, чем этот, мне никогда уже больше не представится. Столько поэтического пыла можно найти только в кино. Или в одном из любовных романов, которые Матильда писала всю жизнь.
— Вы не рассердитесь на меня, если я признаюсь, что не читал ни одного романа издательства «Феникс»?
— Зачем тратить время на чтение? Тем более «розовых» романов.
— Я раскрыл один из любопытства. В списке публикаций ваше имя не значилось.
С ее губ срывается ироничный смешок.
— С такой фамилией, как Пеллерен, я бы за всю жизнь не продала и десяти экземпляров.
Мы зашагали быстрее, чем мне бы хотелось, словно упоминание о ее прошлой жизни рассеяло хрупкое волшебство. Она опирается на мою руку, как дама на балу. Вижу в этом лишь знак доверия.
— Восемь романисток, которых я приютила под своим пером, написали все эти истории ради одного-единственного мужчины.
Проходя мимо Гран-Пале, Матильда рассказывает мне о своих первых шагах в «розовой» литературе, о встрече с наставником, Виктором Эбраром, о создании издательства «Феникс». Между Гран-Пале и началом Елисейских Полей уложилось двадцать лет ее жизни. Двадцать лет боли и преданности подлецу, который выбросил ее, словно сломанную игрушку.
— Хотите, набью ему морду?
Она чуть грустно улыбается. Должно быть, я похож на услужливого, но слишком запоздалого и не очень-то надежного рыцаря.
— Вы прелесть, Марко, но я не хочу, чтобы мне его попортили раньше времени. Для того, что я ему уготовила, он должен быть в полной форме.
— Вы что-то придумали?
— Так, наметки. Мистер Мститель дал мне кое-какие ценные сведения.
Матильда и Жером… Начинаю лучше понимать их завтраки наедине.
— Несмотря ни на что, я должна воздать Виктору должное. Если бы не он, я никогда бы не познакомилась с вашей троицей. И даже не написала бы ни строчки. Я тут недавно подсчитала: девять тысяч шестьсот страниц любви. Первую половину моей жизни я писала теорию, а во второй твердо намереваюсь осуществить все на практике.
— Что вы имеете в виду?
— Хочу жить, как живут в моих книгах, — буду любить, спать с мужчинами, изменять. Во всяком случае, больше не собираюсь страдать, ждать телефонных звонков, глупо мечтать о счастье.
Спать с мужчинами… спать с мужчинами… Если бы она знала, как ее запах заводит меня уже полтора месяца! Достаточно одной голой фразы, всего одной. Но голые фразы в реальной жизни под запретом.
— Не представляю, как вы можете изменить кому бы то ни было, Матильда.
Проходя мимо Сен-Филипп-дю-Руль, она посмотрела на меня со сдержанным огорчением, я даже почувствовал, что она готова меня отчитать. Видимо, сам того не желая, я больно задел ее за живое, очень дорогое для нее.
— Измена?.. Но, Марко… измена — это же вся моя жизнь!
Вот тебе и раз.
— Измена — это эпицентр любви. Это как раз то, что делает законную любовь страстной и придает такую ценность любимому существу. Измена — самое жгучее, самое любопытное в паре, это как секретный фонд в библиотеке. Потому-то ею никогда и не насыщаются. Знаете, перед чувствами мы ведь не все равны. Кто-то одарен больше, чем другие.
— То, что вы говорите, на диво аморально.
— Ничуть. В общем… не хочу, чтобы это было так. Прислушайтесь повнимательней к речам тех, кто яро защищает верность. Услышите там потрескивание страха, поскрипывание неудовлетворенности, во всяком случае, почувствуете, насколько они смирились со своей участью.
Пока чувствую лишь, что она сама стала жгучей, как уголья. Стоит мне только подуть, и запылает.
— Даже само это слово — «измена»… Правда, красиво? Я ведь даже книгу ей посвятила.
— Простите?
— Если наткнетесь на книжонку, которая называется «Полночная отлучка», прочтете на форзаце: Во имя измены и благодаря ей. Кто сказал, что прекрасные слова — лишь для прекрасного?
— Вы совершенно чокнутая, но в этом есть свое очарование.
— А если подумать, измена так сродни изменению… Даже голова кружится, правда?
Я не отвечаю ничего. В отсветах фонарей улицы Фобур-Сент-Оноре ее лицо хорошеет.
— Это меня и побудило писать романы о любовных приключениях на стороне. С крутым зигзагом. Знаете ли вы более волнующие истории?
— Насчет внезапной страсти еще куда ни шло, но все-таки большая часть таких связей на восемьдесят процентов — просто шашни, простите за прямоту.
— Вы слишком самоуверенны, молодой человек. Все мужчины на свете были когда-то влюблены в соседку напротив, в неприступную сослуживицу, в жену приятеля или в продавщицу из книжного магазина. А насчет того, что вы называете шашнями… я знавала и такие, что молнией поражали прямо в сердце, в то время как старые верные пары погуливали, где только могли.
Черт подери!.. Да ведь она мне говорит, что наличие Шарлотты ничуть ее не смущает.
— Но вы, конечно, правы, Марко. Должно быть, я совсем рехнулась, если нахожу романтичными телефонные разговоры вполголоса, гостиничные номера в дневное время, шаткие алиби, путаницу в именах, запах чужих духов, выдающий с головой. Но каждый час, который удалось урвать вместе с другим, — маленькая победа. А кратчайшая из ночей — триумф.
Нам это ни к чему, Матильда, до вашего дома всего триста метров, а меня никто не ждет.
— Возьмите Жерома, к примеру. Что его больше всего соблазняет в самой идее насилия?
— Месть?
— Вот именно. Он считает месть обратной стороной насилия, как я считаю измену обратной стороной любви.
— Вы меня сбили с толку, Матильда. Может, я недостаточно сентиментален или слишком злопамятен, чтобы за вами уследить.
— Измена и месть разгораются на почве страсти. Это два пламени, в которых смешаны наши добрые и дурные порывы. Гордость и желание в одном горниле. Два неудержимых головокружения, которые толкают нас в одну пропасть — пропасть самолюбия.
Но неужели я ошибался в Матильде с самого начала? Мы-то с Жеромом приняли ее за куколку из бонбоньерки, а это прямо пламенная революционерка какая-то.
Спрашиваю ее, как же быть с болью, которая сжигает тебя не меньше, чем желание.
— Боль? Это когда до крови кусаешь себе руку, воображая, как твое любимое существо открывает для себя новый вариант задней позиции с кем-то еще?
— Да. Та самая боль.
— Если из-за вашей шалости кто-то страдает, значит вы недостойны ее пережить.
Словно вдруг рассердившись, она ускоряет шаг, подходит к воротам, набирает код и, махнув мне рукой, входит.
Возвращаюсь назад с чувством, что кое-что уразумел.
Вильжюиф, Поль-Брусс,
Университетская больница,
Желтый корпус, 3-й этаж.
Господа!
Старики из корпуса напротив пробудили в нас любопытство к вашей «Саге». Просмотрев несколько серий, мы кое-что подметили, о чем и хотим срочно вам сообщить.
Милдред — явная мифоманка, налицо все симптомы. Она без труда манипулирует Брюно, у которого наблюдается, скажем, легкая дебильность. Ее цели могут показаться туманными, но, если поразмыслить, все станет совершенно очевидно. Зачем, по-вашему, она любой ценой хотела примерить свадебное платье своей покойной матери? И зачем в тот вечер, когда Мари Френель «отдается» Уолтеру, она выведывает адрес Педро Менендеса?
Вы не находите странным, что тайный воздыхатель Мари Френель всегда посылает ей букеты из девяти красных роз и ДВУХ белых лилий (серии четырнадцатая и двадцать девятая)? Обратившись к условному языку цветов, вы поймете, какая опасность ей грозит.
Как вышло, что «излучатель черного света», о котором Фред говорит в пятой серии, впоследствии так и не появляется?
Серж, покойный муж Мари Френель, не умер. Сейчас еще рано раскрывать подлинные причины его исчезновения, но он не умер.
Просим учесть эти новые данные. Мы всегда в вашем распоряжении, чтобы обсудить их как очевидцы.
Не теряем бдительности.
— Кто сказал, что «параноики взвешивают реальность на более чувствительных весах»?
— Главное, чтобы это письмо не попало в руки Сегюре, — говорит Луи. — Не то он тут же рванет в Вильжюиф, чтобы взять этих ребят на договор, и тогда можем распрощаться с «Сагой».
— Что меня всегда смущало, — вворачивает Жером, — так это какой серьезностью окружен параноидальный бред. А кабы всю заключенную в нем подозрительность да в юмористических целях…
Вообще-то, если приглядеться повнимательней, сценарист в своей умственной деятельности сам изрядно напоминает параноика. Оба по-ученому основательны в своих подозрениях, воображают наихудшее развитие событий и видят ужасные драмы там, где для всех остальных кроются лишь безобидные пустяки. Им приходится отвечать на все вопросы и предугадывать чужие реакции из страха попасться в ловушку. Может, «Сага» и не доведет нас до тюрьмы, но в психушку вполне может уложить.