— Как бы там ни было, я хочу вас поблагодарить за то, что создали Мари. Если бы наши дороги не пересеклись, у меня бы все осталось по-прежнему. Это была потрясающая встреча.
Что-то тут не так. Никогда бы она не приперлась только ради того, чтобы поблагодарить нас. И о своей героине говорит как о подружке, которую только что похоронили.
— Как вы насчет небольшого свадебного путешествия с Уолтером? — предлагает Жером. — Только вы вдвоем, без детей, на целых две серии?
Почувствовав, что он искренен, она расщедрилась на улыбку. Но ее сердце явно к этому не лежит.
— Я пришла попросить вас, чтобы вы избавились от Мари.
— …
— …
— Убивать необязательно. Для этого я слишком ее ценю. Просто как-нибудь ее… устраните.
Чувствуется, что эти «избавиться» и «устранить» были тщательно отобраны. Жером повторяет их раз десять на разные лады, пытаясь уразуметь, что за ними скрывается. Она неловко вытаскивает из своей большой кожаной сумки рукопись и простирает к нам, как святые дары. Называется «Лучшее в ней» некоего Ганса Кёнига и, похоже, сулит нам целую кучу проблем.
— Это первый фильм молодого немецкого режиссера, он видел одну серию «Саги» и хочет дать мне главную роль. Прочитайте и поймете. Безумие, что я согласилась, но отказаться было бы еще большим.
— «Сага» скоро закончится, через два месяца будете свободны. Ваш маленький Орсон Уэллс вполне может подождать.
— Съемки уже начались, в Дюссельдорфе. Пока он все сцены снимает без героини, но если я не решусь, он отдаст роль другой.
Для нее это волшебная сказка, а для нас сущий кошмар. Убрать Мари — все равно что вырвать из больной челюсти единственный здоровый зуб. Спрашиваю ее, что обо всем этом думает Сегюре.
— Он ни о чем не знает. Сегюре — душегуб, но его канал тоже вложил деньги в фильм Ганса. Ему достаточно позвонить, чтобы у меня отняли роль.
И в довершение всего она неожиданно заливается слезами. Настоящими. Хватаю бумажные салфетки, принесенные вместе с бутербродами, и сую восходящей звезде.
— Не ловись на эту удочку, Марко! Проклятье, она же лицедейка! Это же ее ремесло — выть по заказу! Она же хитрая, эта мадам Пластырь, хочет уйти с сериала, не запачкав задницу, а все потому, что вообразила себя Марлен Дитрих! Да она же ради крупного плана по твоей башке пройдется и не заметит!
Не знаю, кому верить. Появляется Тристан, самый незаметный человек в мире, и ковыляет к своему дивану, ни на что не обращая внимания. Но через несколько секунд вдруг приподнимается и, вытаращив глаза, вопит:
— Мадам Пластырь?!
Что доводит рыдания нашей гостьи до высшей точки. Раздраженный всем этим гамом, я срываю телефонную трубку и набираю номер.
— Алло? Да, я знаю, что поздно, но дело срочное.
Через четверть часа кризисная ячейка в сборе. Матильда и Луи быстро сообразили, о чем речь. Странно, но никто из них даже не ставит под вопрос уход Элизабет Реа. Матильда находит это «безумно романтичным», а Луи признается, что сам в подобном случае ни секунды бы не поколебался бросить телесериал ради кинофильма. Жером, уязвленный таким обилием сочувствия, дуется в своем углу. Ожидая приговора, Pea сидит сгорбившись на стуле с пледом на плечах и чашкой кофе в руке. Даже в роли спасшейся после кораблекрушения она бы и то не смогла быть убедительней. Поскольку с устранением Мари согласны, кажется, все, Жером просит, чтобы это предоставили ему. Он хочет создать нового персонажа — мучителя, который будет истязать ее множеством острых предметов, пока не наступит смерть. Старик, похоже, не в восторге, но Жером настаивает.
— Устроим самоубийство с помощью газа, который разнесет весь дом? Выбросим из окна? Или… подсунем под асфальтовый каток, на манер Текса Эвери?
Элизабет Реа в своем уголке пожимает плечами и достает энный «Клинекс» из коробки, которую я стащил в «Приме».
— Кто-нибудь помнит сериал «Пейтон-плейс»? — спрашивает Старик.
«Пейтон-плейс». От одного только названия в памяти все сразу оживает. Старая американская штука, черно-белая, с кучей актеров, которые потом стали знаменитыми… Райан О’Нил, Миа Фэрроу… Как же звали героиню, которую она играла?..
— Эллисон! — говорит Тристан, ничего не упустивший. — Она вдруг пропала между двумя сериями, никто так и не узнал почему.
Нет, узнали, хотя гораздо позже. Вся история там строилась на Эллисон, поэтому все и полетело кувырком, когда Миа Фэрроу встретилась с Фрэнком Синатрой, который играл в соседнем павильоне. Никого не предупредив, она собрала вещички и укатила с ним. Так что Элизабет Реа далеко не первая.
— И как выкрутились сценаристы? — спрашивает Матильда.
Застигнутые врасплох, они придумали какую-то ерунду. Эллисон исчезает в лесу, ночью ее ищут всем городком, а поутру находят какую-то юную, потерявшую память дикарку, которая смутно на нее похожа. Кто такая? Откуда взялась? Знает ли она тайну исчезновения Эллисон? Может, это и есть Эллисон? Весь мир задавался этими вопросами, на которые сценаристы так и не смогли дать вразумительные ответы, отчего сериал уже не оправился.
— Надо извлечь урок из ошибки наших предшественников, — говорит Старик. — Убивать Мари мы не станем, но причины ее ухода никого ставить в тупик не должны. Завтра же пойду к Сегюре и втолкую, что сериал только выиграет от ее внезапного исчезновения. Может, это и будет тем электрошоком, которого нам не хватает. Вернется или не вернется — вот каким вопросом будет задаваться вся Франция. Что там в плане съемок на завтра, Элизабет?
— Сцена, где Милдред объявляет Мари, что беременна от Существа.
— Когда вам надо ехать?
— Самолет в субботу утром.
— В субботу утром! — вопит Жером. — У нас же всего сорок восемь часов! Она что, рехнулась?
Но Луи считает, что сорока восьми часов вполне достаточно. Если написать сцену ночью, ее вполне смогут снять завтра. Нам не привыкать — Сегюре уже не раз заставлял нас что-то менять в последнюю минуту. Должно быть, у этой Реа теперь сложилось совсем другое мнение о «группе сценаристов сериала „Сага“». Луи ждет наших предложений.
— Она едет в Африку с грузом липозы.
— Находит Бога вместо Камиллы, которая давно Его ищет, и уходит в монастырь.
— Отправляется на поиски своего покойного мужа, который, возможно, не умер.
Матильда предлагает самый простой и надежный путь: Мари уйдет с мужчиной своей судьбы, вот и все. Но мужчиной ее судьбы не может быть ни Фред, ни Уолтер, ни любой другой из тех, что необходимы для продолжения сериала.
— А не настал ли желанный миг для выхода на сцену таинственного обожателя? — вопрошает Жером.
— Потрясающе! — говорит Старик. — Это порадует Сегюре, который уже несколько недель достает нас с этой историей. Со временем мне и самому захотелось узнать, кто он такой. Кому вообще изначально принадлежала эта идея?
Матильда поднимает руку, как провинившаяся школьница.
— Что ж, мы вправе полагать, что вы — и только вы — знаете, кто скрывается под маской таинственного обожателя.
— Беда в том, что у меня об этом нет ни малейшего понятия.
— Что, простите?
Так и знал! Таинственный обожатель — чистая абстракция, что-то среднее между арлезианкой и йети.
— Какие вы смешные, все трое… Вначале у меня были, конечно, какие-то наметки, но потом все здорово запуталось. Вы же сами без конца твердили: «Бросьте пока таинственного обожателя, потом с ним разберемся», «Это связано с таинственным обожателем, не стоит сразу его выдавать», «Всегда успеем снова выпустить таинственного обожателя»… Вот он и примелькался. Стал своего рода «неизгладимым пустым местом», как говорил Сартр.
— А его жизнь, черт побери? Кто-нибудь подумал о его жизни?
— Бедняжка права. Мы все им пользовались, потому что он был удобен, — вмешивается Жером. — И превосходен как раз своей умозрительностью.
— Я что, сплю?..
— Ладно, я вас в это втянула, мне и выручать, — говорит Матильда. — Просижу ночь, но завтра утром Сегюре будет знать, Франция будет знать, Мари Френель найдет наконец свое счастье, а Элизабет сможет спокойно улететь.
Мы все аплодируем.
Первые лучи зари в окне конторы. Открываю его, комната наполняется свежестью. Жером спит на подушках. Его брат щелкает пультом. Элизабет и Старик проболтали всю ночь, вполголоса, чтобы не мешать Матильде, которая все еще стучит по клавишам, даже не подозревая, что уже занимается день. Варю всем кофе.
— Надо же, ухожу с сериала, как раз когда становлюсь звездой, — говорит Элизабет.
— Что вы имеете в виду?
— Сегюре вам не сказал? Они ставят «Сагу» перед самым прайм-таймом.
— В девятнадцать тридцать? Перед выпуском новостей?
Луи ошеломлен. Поскольку этот говнюк Сегюре никогда не сообщает нам о решениях начальства, начинаю думать, что у него на нас зуб. Жером открывает глаза, вроде бы узнает нас, хотя совершенно не помнит, почему мы все еще здесь в такое время.
— Кто сказал «перед самым прайм-таймом»?
Матильда гасит в пепельнице свою последнюю сигарку, отпивает глоток кофе и жмет на клавишу, запуская принтер. Маленький, незаметный и беззвучный жест, который, однако, резко обрывает разговор. Я первый спрашиваю, кем же оказался тип, из-за которого мы тут так засиделись.
Она томно потягивается, расцветшая после своей ночи любви.
— Таинственный обожатель?
Сцена 47
Гостиная Френелей. Павильон. Ночь.
Мари Френель грустно смотрит в окно. Берется за телефонную трубку, колеблется, потом все-таки снимает и набирает номер.
Мари. Алло?
Голос за кадром (бесстрастно). Вы позвонили в службу психологической поддержки «SOS, друзья». Добрый вечер.
Мари. Я бы хотела поговорить с одним вашим сотрудником… у него такой голос… теплый и вместе с тем суховатый, как… как у влюбленного шпиона.
Голос за кадром. У нас туту всех такие голоса. Но думаю, что вы говорите обо мне.