Оказывается, воскрешение Мари уже началось.
Чем все это закончится?
Продолжая висеть на телефоне, Старик просит Жерома принести какую-то папку из помещения «Примы», с единственной целью услать его подальше. Матильда, похоже, сообразила, ради чего: Лина с другого конца света жалуется на неимоверные трудности в поисках Дюны. Но Луи и слышать ничего не хочет.
— Никаких шрпланкпек, черт побери! Нужна североамериканская индианка!.. Да, с медным отливом…
Прикрыв трубку ладонью, сообщает, что Лина выследила одну потрясающую девицу из племени шейенов, но та не знает японского.
— Исключено, — говорит Матильда.
— Совершенно исключено! — орет Старик в трубку. — Скажи своим подручным, чтоб пошевеливались, она нам нужна уже на следующей неделе!
Поздно вечером мы с Жеромом устраиваемся перед экраном, чтобы посмотреть «После работы» Мартина Скорсезе. Посыльный из ресторана притащил нам всякую вкуснятину, и я уже откупорил винишко, купленное втридорога из-за ночного времени. Но когда мы уже собрались предаться своему незамысловатому счастью, заметили в коридоре чью-то тень. В такой час это может быть только актер.
Делаю ему знак входить, но он лишь робко просовывает голову в дверь. Сразу же его узнаю, хотя имени не могу вспомнить, так что предпочитаю называть Уолтером.
— Мне сказали, что…
— Да, это здесь.
Он держится не так прямо, как на том празднике, где вовсю распускал хвост. И одет скромнее, и глазами не ищет в зеркале отражение своей умопомрачительной карьеры. Мы-то знаем, почему он здесь, это ему невдомек, что мы об этом знаем, но, в конце концов, наше ремесло в том и состоит, чтобы раньше всех остальных знать, что у людей в голове. Я не такой садист, как Жером, и предлагаю ему стул, стаканчик вина, улыбку. Он согласен на все.
— Две последние серии я живу на искусственном дыхании. Друзья звонят, все спрашивают, не стало ли мне лучше. У жены депрессия началась. Мое лицо должно было стать фирменным знаком одной звукозаписывающей компании, но тут они мне объявили, что не могут подписать такой контракт с коматозником. Дети дома пристают, встану я с этой больничной койки или умру. Прохожие на улице при виде меня чуть не крестятся.
Я испытываю некоторое смущение, но Жером с трудом скрывает мурашки восторга. На прошлой неделе мы забавлялись, отвечая на прустовскую анкету для одного журнала. На вопрос «Какой недостаток вы считаете наиболее извинительным?» Жером ответил: «Злопамятность».
— Но все это еще пустяки, — продолжает Уолтер. — Что меня пугает по-настоящему, так это странный персонаж, появившийся в семидесятой серии, который грозится перекрыть подачу кислорода.
Идея Луи. Но Жером захотел сам описать этого злодея.
— Я пришел не для того, чтобы лицемерить. Я здесь для того, чтобы умолять — другого слова у меня нет.
Сам Лоуренс Оливье не сыграл бы такой страх. Никакой дрожи, никакого пота, но голос замогильный, а от этого пустого взгляда бежать хочется. Внутренний страх, в духе Actor’s Studio. Даже Мистера Мстителя проняло.
— Может, этот тип и не собирается ничего перерезать, — говорит он. — Не доводите себя до такого состояния.
— Вас бы на мое место! Кислородная маска на лице, вынужденная немота… Полнейшее бессилие! Если уберете этого типа, я сделаю все, что хотите! Все!
С одного взгляда понимаю, что Жером на него больше не злится. Стоит только искренне покаяться, и он первым готов все забыть. Не спеша провожает Уолтера к двери.
— Успокойте свою семью, мы навсегда прогоним этого мерзкого человечишку. Считайте, что опасность уже миновала. И кто знает, может, вы выйдете из комы раньше, чем предполагалось.
— Вы думаете?
— Мы способны на чудеса.
— Спасибо! От имени всех моих родных!
Мы видим, как он выходит из здания в черную ночь. Жером ничего не хочет добавить, я тоже. Разливаю вино по стаканам, он включает кассету.
— Что у вас за похоронный вид?..
Старик вырывает письмо из рук Жерома.
Старая мразь!
Отправишься в могилу за этой паскудой. И ты, и ее тупица-муженек, этот актеришка дерьмовый, которого я заставлю сыграть его лучшую театральную роль. Надо было этой суке, Лизе, слушаться меня, пока было не поздно. Ее я прикончил, прикончу и вас обоих. Лиза была моя.
Сегодня утром, не обратив внимания на адрес, я вскрыл письмо, предназначавшееся Луи. Он довольно долго глядит на строчки. Его небрежной ухмылке никто не верит.
— Надо показать полиции, Луи.
— Они опять начнут часами меня допрашивать. И без всякого толку. Я такое уже не в первый раз получаю.
Письмо отпечатано на лазерном принтере, таких тысячи, а текст сам по себе ничего нового им не даст.
— Вам угрожают смертью, — говорит Матильда. — Луи, доставьте мне удовольствие — немедленно, без споров, отправляйтесь в комиссариат.
— У засранца, который это написал, ничего общего ни со мной, ни со смертью Лизы. Какой-то начитавшийся газет сумасшедший. Вам не кажется странным, что он объявился, как раз когда «Сага» приобрела успех?
— Похоже, он неплохо осведомлен.
— Все из-за этого кретина-актера, который направо и налево раздает интервью.
Луи никогда не называет его по имени, всегда говорит просто «актер». Если бы Лизу у него увел наемный убийца, бухгалтер или мануальный терапевт, он и то не проявлял бы такого презрения. Когда Матильда вконец допекает его своими уговорами пойти в полицию, он раздраженно уходит с письмом в одной руке и плащом в другой. Мы в тягостном молчании возвращаемся к работе, словно на нас только что внезапно обрушился реальный мир. Покуда мы прячемся за крепостными стенами вымысла, в инобытии, где непререкаемо царим, этот реальный мир кажется нам таким далеким. И таким диким. Он не подчиняется никакой логике, никаким законам драматического развития. С точки зрения правдоподобия реальность не достойна ни малейшего доверия, но никто не прилагает усилий, чтобы как-нибудь это исправить. Для того чтобы выдумать нашу грядущую историю, наверняка придется привлечь сценаристов.
Хотя…
Учитывая, что я сейчас способен родить, наш бедный мир еще скорее повергнется в хаос. Я уже сам не знаю, с чем граничит моя писанина — с абсурдом или с бредом. Матильда и Жером порой задумываются, в своем ли я уме. Зато Старику страшно нравится все, что я делаю. Он считает, что «Сага» должна нестись вперед все смелее и смелее, не боясь свирепых бурь, чтобы одним июньским вечером доплыть до своей гавани. Если у сериала нет других пределов, кроме пределов моего воображения, то я злорадно отодвигаю их все дальше и дальше, опасаясь, как бы они не преградили мне путь. В трех последних сериях у меня появляется и говорит Бог, я воссоздаю канувшую в небытие героиню и всерьез подумываю устроить высадку инопланетян. Но не маленьких зелененьких человечков с большими глазами и антенками на голове, а существ вполне земного облика, ничуть не более чудовищных, чем человек с улицы. Мои пришельцы будут снисходительны и слишком человечны. Старик находит мою задумку заносчивой и даже рискованной. Но, как и всегда, подбадривает меня на этом пути. «У нас никогда уже не будет такой свободы», — твердит он неустанно.
Владыки мира тоже плачут. Должно быть, это из-за усталости. Открыв шкаф в поисках чистой майки, я вдруг разревелся — просто так, ни с того ни с сего. Минуты через две глубоко вздохнул, и стало легче. На моем автоответчике мигает цифра «41», урожай звонков за день. Прослушиваю их на тот случай, если Шарлотта решилась учесть мое хорошее поведение и смягчить кару. Ее голоса не слышу.
Как и всегда в четверг вечером, не знаю, куда себя деть. Оставаться дома неохота, еще меньше охоты видеть людей, которые заговорят со мной о «Саге». Наша контора — единственное место, где с наступлением определенного часа о сериале не говорят. Но сегодня мне хочется в одиночку прогуляться по пустынным кварталам, подышать воздухом чудесного весеннего вечера.
На авеню Опера останавливаюсь у витрины каждого туристического агентства. Путевки есть на любое направление. Только выбирай. Токио. Остров Маврикий. Веракрус. Рим. Нью-Йорк. У каждого места свой образ, свои сказки и легенды. Вымыслы, одним словом. Только при виде названия Осло в моей голове не крутится никакой фильм. Воображаю себе место без всяких выдумок и лжи. Место, где люди говорят «да», когда хотят сказать «да». Дома, не лезущие в глаза. Редкой невинности бары. Женщину, думающую только об этом мгновении. Чистый и здоровый гостиничный номер. Может, в следующем году.
Прохожу мимо входа в Лувр и присаживаюсь у пирамиды.
Вдалеке закрывают сад Тюильри.
Иду дальше вдоль Сены.
В нескольких шагах от Нового моста перед витриной большого универмага устроились четверо бомжей. Подходя к ним, замедляю шаг. На гигантском экране какой-то игровой фильм. На другом — документальный. Но взгляды всех четверых прикованы к немым персонажам «Саги», которые тоже тут, в остальных светящихся ящиках. Ребятки отпускают похабные замечания, прихлебывая свою краснуху.
Мало машин на улицах.
Не могу поверить, что это отчасти из-за меня.
Сам того не слишком желая, оказываюсь на левом берегу. Площадь Одеон обезлюдела. Билетерши из кинотеатров дышат воздухом под афишами.
В табачной лавке на бульваре Сен-Жермен какое-то скопление людей. Вхожу, чтобы заказать пиво у стойки. Хозяин наливает мне кружку, не отрывая взгляда от экрана, и ставит ее передо мной, даже не покосившись в мою сторону. Оказывается, Мордехай только что купил себе целый парк аттракционов, чтобы развлекаться в одиночку. В том, как он карабкается по всем этим штуковинам, которые крутятся и вертятся только ради него одного, есть что-то волнующее. Тысячи разноцветных лампочек сверкают лишь для его глаз.
Какой-то клиент, облокотившийся о стойку рядом со мной, говорит вполголоса:
— Все-таки бабки — это здорово.