— А как вам диалоги?
— Диалоги?
— Ну, они… сдержанны.
— Цели своей достигают.
Ага, достигают, как выстрел из ружья при нехватке аргументов. Деланость из этих диалогов так и прет, все эти люди говорят на каком-то мертвом, ничейном языке, плоском и лицемерном, который попадает куда угодно, но только не туда, куда надо. Искренность превращается в наивность, наивность — в дебильность. Едва подчеркнутая фразировка немедленно становится напыщенной, а язык улицы скатывается к помойке. Резкость — вульгарна, а нежность — на редкость слащава.
— А насчет оригинальности что думаете?
— Оригинальность?
— Трудно сказать…
Нет, совсем не трудно. Бойцовому быку отрезали яйца и сделали из него пахотного вола. Пока я читал, меня не покидало ощущение, что авторы сгладили углы вымысла шлифовальной шкуркой. Невозможно нащупать малейшую шероховатость, все так гладко, что выскальзывает из рук. Пытаюсь их себе представить, этих бедняг, которым сказали: «Не вздумайте делать что угодно! Не вздумайте делать что угодно!» В этом современном мире, который они нам подсовывают, никогда не бывало ни Фрейда, ни Маркса, его не расшатывал сюрреализм, его не обескровил никакой фашизм, и уж, во всяком случае, он не повергает нас в этот великий бардак на исходе века.
Я не уверен, что нашей собственной «Саге» это удалось, но мы хотя бы пытались.
— Больше нечего добавить? — спрашивает Старик.
Нет, нечего. Сказать-то можно было бы много чего, кричать о гнусности, о предательстве, разыгрывать из себя этакую утрированную матерь скорбящую, у которой отняли ее детенышей. Мешать возмущение с потрясением, потрясение с презрением. На самом-то деле просто противно.
— В юридическом смысле тут сделать ничего нельзя. Наше моральное право распространяется только на серии, предусмотренные договором. Это моя вина, — говорит Луи.
— Это уж точно не твоя вина. Неужели ты в самом деле думаешь, что хоть один из нас мог предвидеть, во что выльется «Сага», когда мы тут встретились, на этом самом месте?
В конце концов, «Сага» уже ничего не может нам дать, благодаря ей мы теперь на коне и даже при деньгах. Мы неплохо развлеклись и нашли себе работу на ближайшие два года. А позже, когда старость прикует нас к постели, нам будет достаточно увидеть на экране малейший эпизод из «Саги», чтобы вспомнить часть своей юности.
— Вы меня небось сочтете сентиментальной дурочкой, но больше всего мне жаль наших героев. Все, кого мы любили, станут людьми, которых в обычной жизни презираешь.
— А меня вы сочтете циником, — говорит Жером, — но попытайтесь представить, какую потрясающую кормушку они себе устроили.
— Я знаю, что сойду просто за демагога, — говорю я, — но больше всего мне жаль девятнадцать миллионов человек, которые дошли с нами досюда. Видели сериал «Миссия невыполнима»?
Различные реакции. От ностальгического мычания Тристана до категоричного «нет» Матильды.
— Тридцать первых серий были самыми напряженными моментами моего детства. Когда слышалась музыка, сопровождавшая титры, мне казалось, что я начинаю пылать, я бы и отца с матерью убил, если бы они попытались встрять между мной и теликом. Из-за этого сериала, собственно, мне и захотелось стать сценаристом. А потом, как-то сентябрьским вечером, показали первую серию четвертого сезона. Та же музыка, те же интриги, те же актеры, а что-то стало не так. Стало дерьмом. И никто не мог объяснить мальчишке, которым я тогда был, куда подевалась магия того, что он считал самой прекрасной в мире вещью. Уже потом, много лет спустя, я прочитал, что сериал выкупил «Парамаунт» и воспользовался отпуском делавшей его команды между третьим и четвертым сезоном, чтобы все там изменить. Машина сломалась навсегда, но это не помешало им снять еще десятки и десятки серий, которые сегодня никто и не помнит.
Тристан аплодирует моей маленькой речи, не переставая смотреть прогноз погоды.
— Я в этом ремесле получил столько оплеух, что мне уже все нипочем, — говорит Старик. — Но при чтении этого сценария у меня возникло ощущение, что мы столкнулись с теми, кто нас превзошел.
— ?..
— Что?
— Луи? Ты всерьез считаешь, что это хорошо?
— На первый взгляд сценарий не выходит за рамки заурядного кретинизма и выеденного микрофона не стоит. Но когда обнаруживаешь спрятанную в нем невероятную идеологическую машину, хочется кричать о гениальности.
— ?..
Замешательство в рядах. Но Старик явно не шутит.
— Похоже, они решили воздействовать на подсознание.
— Это как «скрытый» кадр?
— Вот именно. В безобидные перипетии сериала незаметно подсадили зародыши идей, которые зритель воспринимает непосредственно, в обход своего сознания.
— Луи перегрелся! Это все из-за шока…
— Хотите примеры? Кристина — просто иллюстрация всей официальной болтовни о борьбе против наркотиков в ее наиболее чистом и наименее раздражающем виде. Новые изыскания Фреда уже заранее внушают мысль, что любой экологический принцип ограничен. Промышленник с его бессонницей — это зачаточное оправдание безработицы и повод навести новый глянец на пошатнувшийся экономический либерализм.
Я как-то не очень улавливаю. Но Луи, похоже, уверен в том, что говорит.
— А вы заметили эту странную штуку — атомизацию общества?
— Ато… чего?
— Атомизация — это изоляция людей друг от друга. Заказ еды на дом, болтовня с подружкой по Интернету, восхваление телевидения. Тихая семейная жизнь возводится в культ, становится главной добродетелью, а любой выход из дому подается как потенциальная опасность.
— Ты перегибаешь, Луи. Я ничего такого не заметил.
— А они того и добивались. Хотя вас-то я считал более искушенными, выше среднего уровня. Только не говорите мне, что не оценили по достоинству того типа из политшколы!
Не понимаю даже, о ком он говорит.
— Вначале я недоумевал, зачем он им понадобился, но потом сообразил, что они собираются делать его все значительней и значительней. За три серии он у них превратится в человека ответственного, честолюбивого, альтруистичного и бескорыстного. За три серии! И все это с талантом, который вызывает у меня зависть. Чувство юмора, мелкие слабости, делающие его более человечным, да еще совесть, про которую не стоит забывать, — и он становится просто отличным малым. Если этот персонаж не создан с ног до головы для того, чтобы примирить массы с политикой, будет очень жаль.
— Бред! Бред-бред-бред-бред!
Я бы тоже кричал «бред!» вместе с Жеромом, если бы в доводах Луи меня кое-что не смущало. В том, как Сегюре пытается оттяпать у нас «Сагу», есть что-то, намного превосходящее проблему рейтинга или больших бабок. Известно ведь уже, что телевидение — орудие власти номер один, так что нет ничего удивительного, если государство сует свой нос в область вымысла, раз политические склоки уже никого давным-давно не интересуют.
— Рискую показаться параноиком и жертвой манипуляций, но скажу, что на роль этого студентика они наверняка подыщут актера с замашками будущего президента, идеального народного избранника.
Жером подначивает его идти в своих бреднях до конца, и Луи без всякой жалости наносит удар:
— Если бы мне сказали, что восемьдесят первая серия была написана во время последнего заседания Совета министров, я бы не слишком удивился.
Жером делает вид, будто сражен стрелой прямо в сердце, и валится на диван. Не понимаю, что его так бесит в доводах Луи, кроме некоторого преувеличения, вполне позволительного для выдумщика, которого захлестывает собственное воображение.
— Девятнадцать миллионов зрителей, детки мои. Девятнадцать миллионов.
— Ты нас ко всему приучил, Луи, но государственная пропаганда, «Сага» Большого Брата и промывка мозгов с экрана — такого ты нам еще не втюхивал! Это же настоящий политический триллер в духе пятидесятых!
— Я это там вычитал и никому не навязываю. Но одно несомненно: мы породили чудовище. Кому бы это дерьмо ни пошло на пользу — власти на местах, кризису или продавцам ванили, — оно превзошло нас самих.
Молчание.
Матильда закуривает свою сигарку со всей присущей ей скромностью. Спрашивает меня взглядом, что я об этом думаю, я гримасой отвечаю, что уже не знаю, что и думать.
Тристан смотрит телик. Жером спрашивает, что будем делать. Нам остается только придумать что-нибудь, поскольку это наше ремесло.
Все начинают раскидывать мозгами, словно речь идет о каком-нибудь драматическом повороте для «Саги».
— Если у кого-то есть идея…
Идея, черт побери! Одна-единственная, чтобы вытащить нас из этой западни, которую мы сами себе выкопали. Идея, чтобы показать им, что мы все еще хозяева на борту.
— У меня появилась одна, — говорит Луи, поджав губы.
Не показывая, будто что-то знаем, мы покорно возвращаемся к работе. Ален Сегюре, день ото дня все более приветливый, попросил нас особо постараться с последними пятью сериями. По его словам, сериал должен завершиться апофеозом, чтобы навсегда остаться в зрительской памяти. «„Сага“, конечно, умрет, но она дорого продаст свою шкуру!» — говорит он. С его точки зрения, квоты на отечественную продукцию перекрыты с избытком, цель достигнута и делу конец. Восхищаюсь этим невероятным апломбом, этой двуличностью, которой нигде не научишься. Ему даже хватает бесстыдства добавлять, что, если у кого-нибудь из нас есть идейка нового сериала, он без колебаний изучит ее во время летнего отпуска. Все же надо отдать ему должное за скрытность; продолжение «Саги» клепают уже полным ходом, а секрет хранится надежнее, чем во Французском банке. Если Сегюре порой и позволяет высказаться домохозяйке из Вара, которая в нем сидит, то никогда не упускает из виду великое будущее, которое ему сулили в управленческих школах.
Чтобы не обмануть его ожидания и откликнуться на призыв к совершенству, мы изменили метод работы, максимально воспользовавшись тем обилием средств и времени, которые он нам предоставил. Пишем вдвое больше страниц, чем требуется на серию. Каждая сцена задумывается в трех-четырех разных вариантах, и все снимаются, чтобы был выбор при монтаже. Старик и Сегюре, рука об руку, целыми днями торчат у Уильяма, обсуждая каждый кадр и отбирая лучшие. Сегюре, удивленный тем, что вернул себе контроль над «Сагой», в конце концов увлекся этой игрой в сочинительство. Отныне он, как всамделишный сценарист, сам может решать кроссворды из предложенных ситуаций. Например: