Фред опять изобрел что-то дьявольское. Это изобретение способно:
1. Спасти мир.
2. Ввергнуть его в хаос.
Сегюре склоняется к первому варианту, поясняя, что апофеоз не значит апокалипсис. Первая ситуация ведет нас к следующей альтернативе:
Чтобы спасти мир, Фред должен:
А. Пожертвовать дорогим ему существом.
Б. Пойти на сговор с некоей тайной силой, которая даст ему средства для изысканий.
Сегюре возмущен. Как это — пожертвовать дорогим существом? И речи быть не может! Никто не совершит подобной гнусности, даже ради спасения миллиардов анонимов. Несмотря на риск, принят вариант Б.
Тайная сила — это:
а) сверхмогущественная политическая организация, которая желает усугубить разрыв между богатыми и бедными странами;
б) секта милленариев, которые хотят подготовить человечество, без его ведома, к великой неразберихе 2000 года;
в) богач Мордехай, ищущий смысл своей жизни;
г) лобби защитников Высшей Мудрости, решивших нагнать страху на местные власти;
д) финансово-промышленный трест, скучающий по временам холодной войны;
е) кружок фанатиков некоей ролевой игры, использующих Землю как свою игровую площадку.
Во имя домохозяйки из Вара, рыбака из Кемпера и безработного из Рубэ единственный приемлемый вариант — это «в», он и монтируется. Все остальные интриги сериала тоже просеиваются через сито Сегюре, который считает, что нам повезло иметь такое отличное ремесло.
Семьдесят шестая серия побила все рекорды зрительского успеха, когда-либо установленные на французском телевидении, даже когда оно располагало всего одним каналом. Во времена, когда все — культ и миф, «Сага» тоже не избежала этих ярлыков. Еще до того, как на экраны вышла последняя серия, появилась посвященная сериалу книжонка. Там говорится о нас четверых, и, хотя переврано все, такая дань уважения доставила нам удовольствие. Кроме историй и портретов каждого персонажа, есть в книжке целая аналитическая глава, посвященная типичному саговому человеку. Если верить автору, есть саговая современность, саговый образ жизни, саговое отношение к миру. Саговый человек тянется к своим родным и близким, потому что у него нет идеалов, и тем не менее все его высказывания можно свести к одной фразе: «Мы ничто, станем же всем». Он во всем ищет забавную сторону, что, быть может, характеризует его лучше всего, потому что от драматичности и серьезности его тянет на убийство. Больше всего он ненавидит циников. Уделяет немалую часть своей повседневной жизни сюрреалистическим идеям, которые наша эпоха слишком поспешила похоронить. Он убежден, что на исходе века революционно только счастье. Не моногамен. Пьет много чая и творит чудеса с овощами. И конечно, душится ванилью. Я не мог отделаться от смущения, читая эти страницы. Не пойму, должны ли мы гордиться, породив это дитя. Быть может, что-то тут и верно, но я немедленно захожу в тупик, как только надо что-нибудь анализировать или синтезировать. Я и в детстве уже был таким; на уроках французского за сочинение получал восемнадцать баллов, а за разбор текста — всего два. Да и как я могу верно оценить «Сагу», если наша четверка находится в самом неподходящем для этого положении?
Недели пролетают с бешеной скоростью, я даже моргнуть не успел, как семьдесят седьмую серию сменила семьдесят восьмая, а ее — семьдесят девятая. Ожидая освобождения 21 июня, я принимаю все, что навязывает мне «Сага», начиная с того, что отставляю в сторону собственную жизнь. Шарлотта на мой призыв не откликнулась. Слышала ли она его хотя бы? Может, она где-то далеко, в краю, где нет телевидения, ни кабельного, ни спутникового, там, где жизнь похожа на рекламу. Не так давно я даже молился, чтобы она вернулась. Меня это самого удивило. Видимо, я считал, что у нас с Богом установилась некоторая близость, с тех пор как Он стал одним из моих главных персонажей (я Ему очень даже хорошо угодил на уровне диалогов. Бог у меня абы что не говорит). В общем, я Его попросил вернуть мне Шарлотту или привести меня к ней, а я в обмен сделаю Его элегантным, сдержанным и ужасно современным для девятнадцати миллионов человек. Ему же сплошная выгода — что там Его воскресная паства в сравнении с моими зрителями по четвергам?
Сегодня я уже жалею, что пытался с Ним торговаться, как на базаре. Он не только пальцем не шевельнул, чтобы приблизить меня к моей любимой, но боюсь даже, что отныне старается отдалить меня от нее еще больше. Я все сделал, чтобы обернуть ее отсутствие в шутку, но меня это больше не забавляет. Двадцать второго июня она станет мне нужна, как никогда прежде. В то утро я окажусь один-одинешенек на незнакомой территории; я стану наконец сценаристом, но какой ценой?
Желая как-то отыграться, я решил заранее предупредить зуд моего либидо и использовал для этого радикальный метод. Сам Сегюре не сделал бы столь блестящего выбора. Итак, два возможных решения:
1. Мастурбация.
2. Совокупление.
Первое решение, самое что ни на есть подходящее, имело тот недостаток, что несколько отодвигало мою неудовлетворенность, а стало быть, как это ни парадоксально, заставляло меня терять драгоценное время. Второе решение непосредственно вело к выбору:
а) с какой-нибудь бывшей;
б) со случайной незнакомкой;
д) с профессионалкой.
Решению «а» я уже как-то последовал и не испытываю ни малейшего желания повторять. К случаю же, как сценарист, отношусь с чрезвычайной осторожностью, так что вариант «б» отпал сам собой.
— Только не говори мне, что ты пошел к шлюхе!
— Пошел.
— Но… к шлюхам же никто не ходит с шестидесятых годов!
Жером никак не может опомниться. Смотрит на меня как на:
1. Заскучавшего по ушедшей эпохе.
2. Постыдного извращенца.
3. Героя.
Наверное, во мне было всего этого понемножку, а вместо алиби — своего рода профессиональное любопытство, в которое он ни на грош не верит.
— Ну да, как же. А если тебе понадобится описать падение Римской империи, ты что, вырядишься в тогу?
— Прошлое — дело другое. А тут — наверняка самая четко расписанная сцена в мире. Подмигнуть, подойти, договориться о цене. А дальше — подъем по лестнице, отстающие обои, твой выбор, отстраняющиеся губы, печаль после соития, деньги на уголке стола — все.
— На тебя непохоже.
— Тем не менее я это сделал.
— И что?
— Впечатление от реальности довольно сильное, веришь до самого конца. Зато психология действующих лиц очень удивляет. Мне не показалось, что потом так уныло, как об этом говорят, но я никогда и представить себе не мог столь внезапного избавления от грубого тона, когда вышел из комнаты. Я вдруг понял, что во всем этом гнусном церемониале есть некоторый альтруизм, некоторая благожелательность к клиенту. Несмотря на отдельные штампы в диалоге, девице удалось мне внушить, что она делает это ради меня. Ради нас, мужиков. В общем, что это как бы ее миссия. Чтобы поверить в это, надо и в самом деле там побывать, но это чистая правда. Если я напишу сцену с великодушной шлюхой, мне не поверит никто, однако это измерение все-таки существует.
— Но это же неправдоподобно.
— Значит, не напишу. Шлюхи сохранят этот секрет для бедолаг, которые постучатся в их дверь, а публика ничего не узнает.
Я забросил свою жизнь, осталось ведь всего два месяца. В конце концов, так ли это важно — жить своей жизнью, когда двадцать миллионов человек доверчиво следуют за тобой, шаг за шагом? Доверие… Доверие… Все это доверие меня смущает. Я не из тех, кому стоит доверять. Наверняка это и смущает меня в роли отца. Бесконечное доверие ребенка — вещь настолько чистая, что ночами не спишь из страха совершить ошибку. Никогда никого не просил мне доверять.
Однако за эти два месяца мы пережили один очень славный момент. Настоящий. Один из тех, благодаря которым думаешь, что эта «Сага» стоила усилий. Все началось как дурная шутка, и никто не может сказать, чем это закончится. Это случилось в День святого Марка, 25 мая, но подарок получил не я, а Жером.
Накануне я поехал в аэропорт за Дюной. Лина так и не поняла, к чему было столько хлопот ради третьестепенного персонажа. Сегюре, правда, до гроша оплатил все расходы, и без всяких споров, уверенный, что это последний наш каприз. Когда я увидел ее на выходе из самолета, она была в точности на него похожа — на каприз, я имею в виду. И такая же красивая. На обратном пути я, вцепившись в рычаг переключения скоростей, нечаянно задел рукой ее бедро и получил веское доказательство, что она действительно существо из плоти и крови. На самом деле никакой она не каприз и не мираж, а самый настоящий соблазн. Женщина-соблазн.
— Вы… э… я хочу сказать… Вы… по-французски тоже говорите?
— Подзабыла с тех пор, как моя прежняя соседка по квартире съехала. Она выросла на «Германтах», поэтому фразы строила с руку длиной. Смешно, да?
Я сообщнически подхихикнул, совершенно не понимая, почему это должно быть смешно. В тот же вечер заглянул в словарь. Все это из Пруста.
— Так вы, значит, актриса?
— Вовсе нет. Заканчиваю курс японского в университете. В Монтане. Это подруга одной подруги увидела объявление вашего агентства. Поскольку требовалась девушка для французского «мыла», она мне сказала: «Оона, это же ты им нужна!» Она тоже из племени хопи, но ее не взяли. Честно говоря, я не пыталась понять, зачем им понадобилась девушка вроде меня, но согласилась, потому что могу заработать столько же, сколько за два года в пиццерии при неполном дне. Я их предупредила: я не актриса. Но они сказали, что это совершенно неважно, главное, что я есть.
— Нам всем этого очень хотелось — чтобы вы были…
— Там какая-то часть диалогов на японском?
— Не думаю.
— А эта Дюна должна метать бумеранг?
— Вы ведь наверняка умеете.
— А вы не проболтаетесь?
— Клянусь.
— Я сказала, что умею, но выучилась потом, между делом, потому что это требовалось для роли.