ных причинах, побудивших ее — как и всех нас — согласиться на эту работу.
И правильно. Поскольку Андре Сегюре, директор, тоже не проявил к ним любопытства.
Сегюре был прямолинеен, тороплив и не имел ни малейшего желания томить нас пространными речами под дипломатическим соусом. Он вполне мог бы сказать, войдя в комнату, что каналу срочно требуется забойный сериал по разумной цене, и напомнить о его первоочередной задаче: понравиться зрителям. Вместо этого он заявил: «Сделайте нам что угодно, неважно что, главное, как можно дешевле».
Вначале я не поверил собственным ушам и даже услышал совершенно противоположное.
Матильда Пеллерен и Жером Дюрьец помалкивали. Только Луи Станику хватило духу откликнуться:
— А что именно вы понимаете под «что угодно»?
— Что угодно значит все, что взбредет вам в голову, поскольку этот сериал все равно не для того, чтобы его смотрели. Просто нам каждый день надо чем-то затыкать пятидесятидвухминутную дыру в вещательной сетке, между четырьмя и пятью часами утра.
— Вы… не могли бы повторить?
Сегюре удрученно проводит рукой по лбу.
— Квоты… Все из-за этого мудачества, из-за квот на обязательный показ отечественной продукции! Отечественная продукция… У меня от этих двух слов язык сводит. Кто, кроме вас, сценаристов, может на этом подзаработать, кого она вообще интересует, эта отечественная продукция?
Не знал, что в Высшей национальной школе администрации учат слову «мудачество».
— Мы только что купили дорогущий калифорнийский сериал — куча наград, девицы супер. Первая же минута рекламы в нем принесет нам триста тысяч франков, через месяц выпустим майки и все такое прочее. Мы оторвали права на трансляцию финала Кубка Европы по футболу, я пытаюсь сманить у конкурентов их звезду, телеведущего, так есть у меня, по-вашему, время заниматься отечественной продукцией?
Луи напускает на себя понимающий вид и спрашивает, соблюдались ли эти квоты раньше. Как и все дипломированные управленцы, Сегюре не любит прямых вопросов, особенно тех, идеальным ответом на которые было бы простое «нет».
— Мы с этим немного затянули, но на сей раз Высший совет по теле— и радиовещанию пригрозил нам санкциями, если мы не наверстаем восемьдесят часов, отпущенных на отечественную продукцию. И начать придется всего через три недели, иначе правительство не продлит каналу лицензию.
— Восемьдесят часов!
— Потому-то вас и четверо!
— Три недели до первого показа? Шутите?
— Начинайте прямо сегодня.
Вот она, ловушка для дураков.
Каждый, как может, выражает свое потрясение, кроме Станика, который продолжает гнуть свое и заявляет, что за срочность тоже надо платить. Несколько удивленный Сегюре сдерживает усмешку. Их там в высших школах этому нарочно учат.
— Послушайте-ка меня хорошенько, вы все четверо. Вас выбрали по двум причинам. Первая: в Париже только вы сейчас не заняты. Вторая: вы не можете претендовать больше чем на три тысячи франков за серию каждому.
— Простите?
Сегюре воздевает руки к небесам и высказывается напрямик:
— Да эту ерунду кто угодно может писать! Даже я, было бы время! Даже моя прислуга, если бы умела толком говорить по-французски. Хотите соглашайтесь, хотите нет. У этого сериала в наших глазах одно-единственное достоинство: он будет самым дешевым за всю историю отечественного телевидения!
— И что, по-вашему, мы сможем придумать за три недели при такой оплате, едва хватающей на кофе, без которого не продержаться?
— Сойдет что угодно. Напишите про какую-нибудь бесконечную склоку меж двумя соседскими семьями в дешевой многоэтажке, такое всегда нравится, вставьте туда одну-две слюнявые любовные истории, добавьте несколько людских драм — и дело в шляпе.
— Так нельзя начинать… Нам нужно какое-то место… должны же мы где-то собираться…
— Здесь.
— Здесь?
— И платить не надо, и все необходимое есть — пара диванов и кофеварка. Завтра пришлю вам компьютеры с принтером. Монтировать будем на последнем этаже. Актеров подберет «Прима». Чего вам еще?
Совершенно ошеломленная Матильда Пеллерен уже не осмеливается заикнуться о чем бы то ни было. Из опасений, что наймут других, более решительных и менее щепетильных, мы с Луи Стаником тоже решаем промолчать. Дюрьец рискует попросить маленький авансик, но Сегюре об этом и слышать не хочет раньше, чем получит первые четыре серии.
— У меня на руках больной брат… Мне нужно немного денег на лекарства.
— Лекарства? Для больного брата? Я знаю, что ваше ремесло — выдумывать всякие истории, но вы не находите, что тут малость перегнули палку?
В первый раз я согласен с Сегюре. Дюрьец, конечно, имеет право попытать удачу, но позорить профессию ни к чему. Я бы придумал что-нибудь получше лекарств.
Сегюре глядит на свои часы, делает два телефонных звонка и собирается нас покинуть.
— Ах да, последнее, насчет названия. Мы подумывали насчет «Саги». Создает впечатление чего-то очень знакомого и что будет длиться годами. А нам ведь такое и надо, верно?
Сага
Я вылез из постели Шарлотты, заметив в окне что-то похожее на утро. Добрую часть ночи я любовался в потемках, как она спит, неспособный соскользнуть вместе с ней в забытье, которое вполне заслужил. Собственно, мне больше всего хотелось, чтобы поскорее наступило завтра, словно я сам должен им стать. Но и вчерашнее забывать не следовало. Вчера я встречался с тремя конкурентами, а сегодня меня ждет моя команда. Вчера я боялся остаться за бортом, сегодня отправляюсь в восьмидесятичасовое плавание, которое растянется не на один месяц.
В конце концов я оторвался от спины Шарлотты и начал грезить с открытыми глазами о грандиозной одиссее с уймой персонажей, сталкивающихся между собой в нескончаемых интригах. «Делайте что угодно! Делайте что угодно!»
А если мы вас поймаем на слове, шеф?
Жером Дюрьец и Луи Станик уже на месте и путаются в проводах наших четырех мониторов.
— По-моему, единственный способ их соединить — это воткнуть шнур А в разъем А’, а шнур Б в разъем Б’, — говорит Луи.
— Они нам подсунули старье, которое пылилось в кладовке. Отродясь не видел такого барахла. И еще хотят, чтобы мы на нем работали!
Несмотря на свое брюзжание, Жерому удается-таки подсоединить компьютеры друг к другу. Потарахтев немного, машины включаются, и на экранах возникают, приветствуя нас, какие-то прыткие человечки. Я слегка пробегаюсь пальцами по клавиатуре, чтобы подтвердить правоту Жерома насчет ветхости оборудования.
— Вы оба пресыщенные пижоны, — говорит Луи. — Не хочу показаться старым хрычом, но могу утверждать, что, если бы такие бесшумные орудия существовали в семидесятых, я бы сейчас, быть может, грел задницу на солнышке возле бассейна. Мою блестящую карьеру сгубил «Ундервуд»!
Мы с Жеромом скептически переглядываемся, но Луи уже понесло.
— В то время мне лучше всего работалось по ночам. Днем в голову ничего не приходило, я все тянул и тянул, мог до семи часов провозиться над какой-нибудь жалкой репликой. Зато с наступлением ночи зверь просыпался, и я начинал строчить на машинке как бешеный. Я тогда ютился по всяким углам, притонам и убогим меблирашкам, стены там были не толще папиросной бумаги. Стоило мне начать, как целое полчище здоровенных бугаев грозило мне башку проломить, если я немедленно не умолкну. Судьба любит прятаться за такими мелочами.
Тишина меня никогда особенно не заботила. Хотя сами сценаристы несут в этот мир шум и ярость, их работа начинается задолго до Большого взрыва, в полнейшей пустоте и покое.
— Когда я стал работать на Маэстро, проблема уладилась. У него свой отель под Римом, он там даже единственный постоялец. Мы могли любой тарарам устраивать, никто бы и слова не сказал.
Слово «Маэстро» действует как укол шилом пониже спины. Наверняка Луи этого и добивался. Он скрещивает руки и смотрит на нас с довольным видом. Мы с Жеромом переглядываемся. Маэстро, с большой буквы. Возникает некоторая неловкость. Луи готов сообщить подробности, но никто из нас не осмеливается их спросить. Маэстро… Маэстро… Наверняка тут какое-то недоразумение. Есть только один Маэстро, которого уже никто не называет его собственным именем.
— Вы говорите о том самом Маэстро?
— О ком же еще.
— Из «Чинечитта»?
— А вы как думали, ребятки, я там был настоящим принцем!
Все ясно, Луи Станик работал с самим…
Не может быть! Маэстро уже десять лет ничего не снимает, и если бы он создал хотя бы один из своих фильмов с французским сценаристом, уж я бы точно об этом услышал или прочел в десятках трудов, посвященных одному из величайших гениев в истории кино.
Не может быть.
— Когда-нибудь я вам расскажу обо всем, что нас связывало. Но сейчас мы должны стронуть с места «Сагу».
Словно откликнувшись на призыв Луи, появляется Матильда, свежая и улыбающаяся, быть может, от радости видеть нас снова. Она все так же приятно пахнет, каким-то естественным запахом, который вполне может сойти за духи. Поздоровавшись, она достает кое-какие вещи, стопку бумаги, электрический чайник и какую-то несуразную лампу — поглотитель табачного дыма.
— Это ради вас. Я курю сигарильос — маленькие сигары.
Теперь, когда она избавилась наконец от своих страхов, мы видим ее такой, какая она есть на самом деле, — блондинка с милым лицом, с безупречным узлом волос на затылке, в красном хлопчатобумажном платьице в горошек, которое придает ей вид эдакой деревенской красотки. Вымыв руки в туалете, Жером уселся верхом перед компьютером, желая проверить его мозги. Мы все готовы и глядим на Луи, словно только он может дать гудок к отплытию.
— У меня на руках два листка с техническими требованиями к этой «Саге». Трудно вообразить себе что-нибудь более нелепое. Можете не читать, я вам подытожу в двух словах:
1. Никаких натурных съемок.
2. Действие каждой серии должно разворачиваться целиком и полностью в четырех декорациях, которые еще предстоит уточнить.