- Я вернулась с работы, а ее нет. Подумала, может быть, у вас, вы простите, Окуно-сан, что побеспокоила...
* КС - Контроль и санкции - репрессивные учреждения, один из каналов Уникума.
- Нет, ко мне она не заглядывала. Где же она может быть? Да вы успокойтесь, Кьоко-сан, никуда она не денется. Может быть, у подруги?
- Я связывалась - нет ее нигде.
- Как это "нигде"?
Окуно подошел к Кьоко вплотную, положил ей руку на плечо, чтобы успокоить. Но Кьоко неожиданно припала к нему, и плечи ее задрожали еще сильнее.
- Ну не надо так... Успокойтесь, Кьоко-сан... - Он начал гладить ее голову, как будто она была маленькая. - Найдем, сейчас мы ее найдем. А может быть, и сама придет. - И оба взглянули на дверь, словно именно в эту минуту Мика могла ее отворить. Кьоко всхлипнула еще раз и перестала плакать. Села прямо на постель, вытянув ноги.
- Последние дни она была какая-то не такая, как всегда. Задумчивая, молчаливая. Часто бродила по туннелям. Я предчувствовала: что-то случится, вот и случилось...
Загадала загадку малышка! Окуно рассуждал вслух, высказывал и анализировал разные варианты. Кьоко не покидала мысль о несчастном случае, и она снова начинала плакать. Окуно Тадаси успокаивал ее, как мог, а потом предложил отправиться на поиски.
Кьоко благодарно посмотрела на него, исчезла за ширмой, а мгновенье спустя вышла из-за нее переодетой в кимоно.
Главный туннель, несмотря на то что был уже поздний час, наполнен был шумом и гамом. Эскалаторы и другие движущиеся дорожки несли куда-то тысячи людей, надрывались транзисторы, каждую минуту раздавался грохот электропоездов, пролетавших за невысокой легкой оградой. Разве в этом хаосе найдешь ребенка? Кьоко прижалась к Окуно Тадаси, словно и сама боялась затеряться в бесконечном людском потоке.
- Маленькая моя вишенка... - шептала она. - О горе!
- А где она последнее время бродила? - спросил Окуно.
- У станции Мейди.
Отправились туда. Сошли с тротуара на бетонный перрон. Станция ничем не примечательная. Серые стены с рекламными плакатами и схемами линий метро. Переход на другую сторону под колеей.
- И часто она сюда приходила?
- Частенько.
- А что ее здесь привлекало? Не знаете?
Кьоко остановилась, приложила палец к губам.
- Погодите, Окуно-сан... Я ей рассказывала о сакуре...
А она все расспрашивала... На этой станции был когда-то выход к парку Мейди. А там - сакура...
- И вы думаете, Мика-тян могла...
- А что? - Страшная догадка промелькнула в глазах Кьоко. - Она ведь ребенок!
Окуно Тадаси долго стоял молча. Если девочка каким-то чудом выбралась на поверхность... то какое чудо сможет спасти ее? Она уже получила бог знает сколько рентгенов... Но где она нашла выход?
Они отправились к лестнице, по которой токийцы в добрые времена спускались к станции. Теперь она была перекрыта пластиковым щитом - Окуно хорошо знал это. Жаль, что здесь темно, можно было бы заметить следы на пыли.
- Окуно-сан! - воскликнула Кьоко, сжав его локоть. - Вот, смотрите!
Тадаси поднял голову и увидел щель. Узкая темная вертикаль отделяла щит от четырехгранной колонны. Отодвинуто!
Поднялись на несколько ступенек и отчетливо ощутили ток воздуха. Окуно бросился вверх, прижал ладони к щиту и легко отодвинул его к колонне - приостановил поток отравленного радиацией воздуха. Оперся спиною о щит. Кьоко подошла к нему так близко, что он почувствовал ее горячее дыхание.
- Пустите меня, Окуно-сан, я пойду за нею!
Он развел руки, преграждая ей путь:
- Вы с ума сошли! Это же смерть!
- Ну и что! - с удивительным спокойствием ответила Кьоко. - Вместе с ней... моей вишенкой... А зачем мне пожизненное заключение? Пустите!
- Не пущу! Нужно взять респираторы... Кьоко-сан, респираторы!
Она сжала его плечи, силясь оттолкнуть:
- Я бегом! Схвачу ее на руки... Тадаси-сан, каждая секунда дорога!
- Ну тогда вот что - оставайтесь здесь, я пойду...
Окуно отодвинул щит и бросился в проход - вверх, на поверхность земли. Его обдало теплым, влажным воздухом, сердце отчаянно забилось, и он подумал: "Неужели это я? С ума сошел!"
Кьоко бежала следом за ним, но догнать не могла. Серебристая ночь окутывала безлюдный город - кажется, где-то там, за темной стеной парка, взошла луна. Стояла немая, ничем не нарушаемая тишина, и эти двое не могли даже всколыхнуть ее, словно ке ступали по гравию, которым усыпана была широкая аллея, а летели по воздуху бестелесными тенями.
Кьоко все-таки догнала Окуно, протянула ему руку, и он с готовностью сжал ее, будто ждал этого. Шли молча, прижавшись друг к другу. И эта аллея, и темные кустарники по сторонам, и высокая арка из оструганных стволов - все было как во сне. Кьоко казалось, что она уже переживала это в каком-то бреду.
- Окуно-сан...
Он поворачивает голову и молча смотрит на ее точеный профиль, и какое-то необъяснимое, но волнующее чувство охватывает все его существо.
- Окуно-сан...
Он осторожно сжимает ее нежную руку, шепчет:
- Тише, тише, Кьоко-сан...
Шепчет и думает: каким числовым кодом и кто смог бы передать это, именно это состояние души?
Впереди показались размытые сумерками контуры легких храмовых строений. Окуно Тадаси вытащил блокнот, написал несколько иероглифов. Вырвав листок, подошел к ближайшему кусту и пристроил его между ветвями. Кьоко все это наблюдала молча, а когда листок забелел на темном фоне деревьев, спросила:
- Зачем это, Окуно-сан?
- Это молитва.
Узкая тропинка повела их сквозь кустарник, они шли, снова взявшись за руки и прислушиваясь к ночным шорохам.
Как-то неожиданно расступились деревья, разошлись в стороны, и перед Кьоко и Окуно предстала поляна. Залитая лунным светом, она контрастировала с теменью, царившей в парке. Белым видением стояла среди поляны цветущая сакура. Сказочно прекрасная, волшебная, манящая. И рядом с ней - маленькая фигурка Мики. Протянула ручонки, словно просит что-то, и ходит вокруг вишни.
Кьоко и Окуно на какое-то мгновение замерли на месте так поразила их эта картина. Дитя подземелья на лоне природы! Под сакурой. Кто научил ее ловить ладонями опадающие лепестки? Тсс! Она поет, поет:
Сакура, милая сакура,
Моя хорошая сакура...
Кьоко опрометью бросилась к ней, схватила на руки, зашептала, прижимая к груди:
- Мика-тян, Мика-тян! Вишенка моя!
Кьоко и Окуно забыли обо всем на свете: и о радиации, и об Уникуме, и даже о безвоздушной Установке Контроля и санкций.
- Мама верно сказала, - заговорила Мика, - здесь так хорошо. Правда, Окуно-сан?
- Да, конечно, - согласился с нею Окуно. - Но нам нужно вернуться домой.
- Да, доченька, и поскорее.
- А мы будем сюда приходить?
- Будем, будем, - пообещала Кьоко.
Окуно Тадаси молчал.
- Я вас, Окуно-сан, а вы маму возьмите за руку, и потанцуем вокруг сакуры!
Мика шла впереди, они шли за ней.
Окуно отломил веточку с цветами и дал девочке.
Уже издали Мика помахала сакуре рукой.
В метро прокрались они осторожно, как провинившиеся.
Только уже в туннеле, задвинув за собой щит, Окуно перевел дыхание.
- Мы должны немедленно пройти дезактивацию, - сказал он, переступая порог бокса. - Я сейчас настрою дозиметр и позову вас. Переодеваться не надо. Мика-тян, дай мне эту веточку, придешь с мамой, верну, я ее только проверю.
Кьоко была утомлена и, казалось, равнодушна к радиации Дочурочка нашлась, доченька с ней! - вот и все, вот и хорошо. Прижала ее к себе крепко-крепко, да так и замерла, ожидая приглашения Окуно. А когда он просигналил, Кьоко с первого взгляда заметила, что он обескуражен - то кладет ветку сакуры в дозиметр, то достает ее оттуда, вертя тумблер то в одну, то с другую сторону.
- Вы знаете, Кьоко-сан, уровень радиации, оказывается, в пределах нормы...
- Так это же хорошо, Окуно-сан!
Он посмотрел на нее по-детски беспомощно:
- Возможно, моя аппратура...
До поздней ночи определял он степень заражения одежды, ветки сакуры, но радиоактивные характеристики словно скрывали отклонение от нормы. Приборы словно заупрямились, и сбитый с толку Окуно Тадаси вынужден был отступиться.
Пожал плечами:
- Завтра сменю аппаратуру.
Мика уснула в кресле, и Окуно, осторожно взяв девочку на руки, отнес ее в бокс к Кьоко. Уложили малышку в постель и еще долго разговаривали о случившемся, Кьоко время от времени посматривала на раскрасневшееся лицо дочурки, спокойно, чтобы скрыть волнение, говорила:
- Да разве это жизнь? Живем как кроты. Разве можно так жить?
- Нет, Кьоко-сан, - успокаивал ее Окуно. - Не надо так говорить.
Он хорошо видел, что она в смятении, и искренно хотел вернуть ее в нормальное состояние, хотя и сам взволнован был до крайности. Такая ночь! Парк, цветущая сакура.... И воздух, воздух, настоящий, свободный, весенний! Хоть и радиоактивный, а не подземный! Окуно Тадаси чувствовал: или он признается в любви сегодня, или никогда. Необходимо решительное усилие - и психологический барьер будет преодолен!
- Кьоко-сан! - с неестественной торжественностью произнес он и, почувствовав из-за этого неловкость, повторил: - Кьоко-сан! Я уже давно хочу вам сказать...
Она повернула к нему красиво очерченную голову, глаза сверкнули:
- Я догадываюсь, Окуно-сан... Но ведь нас разделяет... Теперь я могу сказать откровенно - нас разделяет девиз "Неба и солнца!".
Однако, услышав девиз подпольщиков, Окуно Тадаси на этот раз не испугался, а посмотрел на Кьоко не только нежно и тепло, но и с доверием.
- Я много думал об этом, - сказал он, - особенно после того разговора... Я ищу дорогу к вам, "Небо и солнце!"
Кьоко произнесла вполголоса:
- Каждый из нас имеет право вовлекать других. В борьбе против Уникума такой инженер, как вы, Окуно-сан...