— Тебе лучше совсем раздеться, — предложил я Ёхати, показывая на его ноги; после того как бегемот сорвал с него брюки, он щеголял в трусах, которые нашлись в его запасах, — Голого они тебя скорее пустят. Вещи на спине понесёшь.
— Правильно, — Раздеваясь, Ёхати что-то весело промурлыкал себе под нос.
— Ишь развеселился. Смотреть противно, — пробормотал Могамигава в сторону, чтобы Ёхати не услышал.
В чём мать родила, с рюкзаком на голове, в котором лежали телеком и кое-что из необходимого, Ёхати, пританцовывая, шагнул в реку, перебрался на тот берег и скрылся среди деревьев.
— Весёлый парень, — Криво усмехнувшись, Могамигава улёгся на землю.
Я тоже прилёг, выбрав место на песочке. Мамардасийцы круглый год ходят голые. Понятно, что в таком здоровом климате да без докучающих насекомых можно спокойно спать без всякого одеяла.
— Там он сможет иметь женщин, сколько захочет. Будет куда силу деть, — Я широко зевнул, и с этими словами на меня налетели чёрные духи сна.
Проспал я всего два часа — проснулся от слепящих лучей, которыми нас поливали сразу два солнца. Вот что было плохо устроено на этой планете. Большинство людей, оказавшихся здесь впервые, страдали от бессонницы из-за нарушения биоритма.
Сварив в походном котелке рис, я открыл банку говяжьих консервов «Саката ленд» и поел. Потом стал варить кофе на речной воде и увидел Могамигаву. Когда я проснулся, его на месте не оказалось, а теперь он вернулся с тремя реликтовыми коконами в руках.
— Давайте прямо сейчас разрежем, — предложил он. — Я не успокоюсь, пока не узнаю, что там. Есть ножницы?
— Есть.
Я извлёк из коробки для гербария ножницы, которые использовал для вскрытия, и рассёк один кокон по прямой — от отверстия на макушке до основания.
Внутри, в позе зародыша, в околоплодной жидкости, образовавшейся, видимо, из растворившихся внутренних стенок кокона, плавал гибридный детёныш с ещё закрытыми глазами. У него было тело паука-няньки и голова тапиро-кабана.
— Помесь паука-няньки и тапиро-кабана, — констатировал я. — Получается, паук сам замотал в кокон своего гибридного детёныша?
— Хм-м, — почему-то недовольно фыркнул Могамигава и жестом показал, чтобы я вскрывал остальные коконы.
В них мы обнаружили не гибридов, а маленьких пауков-нянек, уже покрытых шерстью и с распахнутыми глазами. На воздухе они пришли в сильное возбуждение и стали издавать странные крики. Мы с Могамигавой переглянулись.
— Это же разбуди-жену!
— Вот, значит, откуда этот крик!
— Сона! — сказал Могамигава, хватая паучков, чтобы они не убежали, и внимательно их рассматривая, — Зачем они упаковывают в коконы собственных детей? Они же не гибриды.
— Может, это такой способ выращивания потомства? Пауки не могут отличить своих детёнышей от гибридов, которые производят на свет другие животные. Увидят малыша — и тут же начинают его обматывать… — Я оборвал себя на полуслове и уставился на Могамигаву, — То есть…
Он кивнул:
— Я думаю, что эти паучата не способны к воспроизводству. Не могли бы вы прояснить этот вопрос? Можете воспользоваться моим электронным микроскопом.
— Хорошо.
До микроскопа дело не дошло. И так было видно, что у паучат отсутствуют половые органы. У другого кокона — гибрида паука-няньки и тапиро-кабана — они оказались сильно недоразвитыми, рудиментарными.
— Все гибриды первого поколения, лишённые способности к воспроизводству, мутируют в пауков-нянек, — вздохнул я, — Как вы догадались?
— Просто я предположил, что раз пауки не способны производить себе подобных, значит, они могут выращивать детёнышей других видов, — с некоторой гордостью заявил Могамигава, — Ещё я заметил, что ниша, занимаемая пауками в джунглях, необычно велика. Стоит поднять голову — обязательно увидишь на дереве паука. Вот я и подумал: это же доминирующий вид! И убедился в этом, когда мы увидели, что реликтовые коконы — продукт паука-няньки, и если учесть, сколько коконов висит на деревьях…
— Очень может быть, что так оно и есть!
Рассматривая рассечённый кокон, я сунул палец в густую, вязкую жидкость.
— Наверное, эта жидкость служит возбудителем спонтанных видоизменений. В ней причина эволюционной деградации паука-няньки, который, судя по всему, — низшая форма жизни на планете. Такое часто случается у низкоорганизованных видов — под влиянием какого-то внешнего стимула происходит аномальный метаморфоз, и вид, уже прошедший определённый путь эволюции, начинает регрессировать. Согласно вашей точке зрения, к этой планете должна быть применима теория обратной эволюции. Следовательно, паук-нянька предотвращает дальнейшую регрессию и дивергенцию видов. Иными словами, на этой планете аномальный метаморфоз стал тем, что Гёте называл «нормальным метаморфозом».
— Мне всё больше кажется, что мы имеем дело с искусственной экологической системой, — задумчиво проговорил я.
— Я тоже стал смотреть на мамардасийцев несколько иначе. Всё-таки у них очень высокая духовная культура, наука и техника, — согласился Могамигава, — Разумеется, создать полностью искусственную экосистему практически невозможно, однако они, похоже, запустили обратную эволюцию высокоорганизованных форм жизни и имели технологию, позволявшую сдерживать дивергенцию. Но даже если её у них не было, они, по крайней мере, верили, что происшедшие от них высокоорганизованные виды обязательно будут мирно сосуществовать друг с другом, как подобает их планете. В общем-то, так и получилось. Больше того, даже низкоорганизованные виды и растения и те эволюционировали таким образом, что смогли встроиться в экосистему высокоорганизованных видов. Или, может быть, только эти виды избежали уничтожения и прошли через адаптивное распространение.
— Я считаю, дело даже не в том, была у них технология или нет. Они просто применили к теории эволюции обратную логику. На тех планетах, где действует теория эволюции, всегда существуют отношения хищник — жертва. Там даже человек — «конечное животное» — обязательно должен иметь инстинкт агрессии, из-за чего разрушается природа, начинаются войны и так далее. В данном случае всё наоборот — если удалось создать планету, где работает теория регрессии и отношения между видами и особями основаны исключительно на половом влечении, там мир и природа должны сохраняться. Вместо системы Танатоса, в которой господствует принцип «съешь сам или съедят тебя», должна быть создана экосистема Эроса, где все живые существа любят друг друга. Мамардасийцы, будучи пацифистами, похоже, были глубоко убеждены в этом. Размышляя о туманной природе дуализма, который в последние годы исповедовал Фрейд, я склоняюсь к мысли, что подобная эротическая экология больше заслуживает того, чтобы называться в нашем космосе традиционным, широко распространённым направлением.
— Не знаю, откуда они сюда прибыли, но у меня нет сомнений, что их родная планета — отнюдь не образец для подражания, — проговорил Могамигава, впадая в не совсем свойственную ему сентиментальность, — Вполне возможно, она очень напоминает нашу Землю.
У меня было такое же чувство. Мы посмотрели друг на друга и вместе рассмеялись.
— Ну что? Попробуем связаться с Ёхати? — предложил я после кофе и достал телеком, — А то он там забудет, зачем его послали.
— Запросто, — кивнул Могамигава.
— Э-э? Это я, — послышался в ответ жизнерадостный голос Ёхати.
В динамике телекоммуникатора фоном звучала живая пятитактная музыка.
— Похоже, ты уже на месте. Весело у вас там. Это что, танцы?
— Концертный зал прямо на улице. Сейчас балет показывают. Это что-то! Никогда такого не видел.
— Разгильдяй! — Могамигава вырвал у меня телеком и заорал: — Ты спросил у них, как предохраняться от беременности и как можно избавиться от плода?
— Спросил.
— Тогда давай возвращайся скорее!
— А нельзя мне ещё немножко посмотреть? Тут так круто!
— Нельзя! — рявкнул Могамигава. — Ты хочешь, чтобы мы, известные учёные, дожидались здесь сложа руки?! Это будет сильнейший удар по науке за всю её историю. Вряд ли ты возьмёшь на себя такую ответственность.
— Вас плохо слышно… Ладно, скоро буду, — обещал Ёхати и отключился.
Опять наступила ночь, потом стало светать, и появился Ёхати. Он обманул мои ожидания. Я думал, он вернётся выжатый как лимон, а получилось наоборот — он возник из реки, излучая бурную радость, и, мягко ступая, подошёл к нам. С его обнажённого тела стекали струйки воды. Даже глаза его смотрели по-другому.
— Видно, хорошо тебя принимали! — усмехнулся я. Ёхати с серьёзным видом тряхнул головой. Было понятно, что он ещё не отошёл от эйфории.
— Да так, ничего особенного. Но ведь не выгнали. Мы всё ломаем голову, как к ним попасть, а никаких барьеров там нет. Потом, дело было ночью. Иду я себе спокойно, ко мне подходят люди — мужчины и женщины. Много и все голые. О чём-то меня спрашивают. Только я рот открыл, а уже вижу, им всё понятно, что хочу сказать. Никаких проблем. Они стали составлять слова, что у меня в башке крутились, и по-нашему заговорили. Мне показалось, они сразу поняли, чего мне надо. Ну и хохоту было!
— И что? Рассказали, что нам нужно? Ёхати посмотрел на Могамигаву и кивнул:
— Не знаю, рассказали или нет, но один мужик вот что сказал: «Ага! Коли так, значит, тебе надо здесь полюбиться с нашими женщинами, потом вернуться и заняться той, которая беременная».
Могамигава в замешательстве обернулся ко мне:
— Что это значит?
— И что было потом? — Я придвинулся к Ёхати, слушая его с нарастающим интересом, — Пошло дело?
— Ещё как! — кивнул Ёхати с тем же серьёзным выражением, — Мужикам сразу стало неинтересно, и они разошлись. А бабы остались. Классные! Одна лучше другой! И все голые. Я уж больше терпеть не мог — так захотелось! Аж слюни потекли! Такой появился стояк! Тогда одна отвела меня в соседний парк, на травку. Ну мы с ней, понятное дело… Потом ещё одна и ещё… Сколько всего было? Думаю, двенадцать или тринадцать. Но о деле я не забывал! Всё время думал: «Надо всё запомнить, что мне скажут. Только бы не напутать». Я нескольким, четырём-пяти, одни и те же вопросы задавал. И