– Ты что, Дим, ничего еще не понял?
Я понял только то, что на мормышку никогда не клюну. В нашем классе их, наверное, сто штук.
Глава VIIIСледственный эксперимент
В прихожей, из-под тумбочки, опять вылезли кроссовки.
– Проголодались, – сказал Алешка.
– Ты их покорми, – сердито посоветовала мама. – Крякерами.
И больше ни слова не говоря, взяла кроссовки, прошла в комнату, распахнула окно и – только мы их и видели.
– Круто! – восхитился Алешка. – А если они вернутся?
– Тогда я сама выпрыгну в окно, – пообещала мама. – Идите мыть посуду.
– Мы сегодня чай заваривали! – упрекнул ее Алешка.
– Устали, бедняжки?
– Ага, – признался Алешка. – Прямо ноги отваливаются.
– Это хорошо, – вздохнула мама. – Хорошо, что я не знала, что вы чай ногами заваривали. Кто там еще? – Это она на дверной звонок отозвалась.
На пороге стоял дядя Федор. Дядя Федор очень хороший человек, я уже как-то о нем рассказывал. Он очень добрый и любит всем помогать, даже когда его об этом не просят. У него, говорят в нашем дворе, золотые руки и золотое сердце. Он умеет все. А дядей Федором его зовут, потому что и летом, и зимой он ходит в теплой шапке, одно ухо которой торчит, а другое висит. И он немного похож на симпатичного дворового пса. Но прозвали его почему-то не Шариком, а дядей Федором. Наверное, из уважения.
…На пороге стоял дядя Федор и протягивал маме Алешкины кроссовки:
– Вот… подобрал. Прямо на машину упали.
– Спасибо, Федор Иваныч, извините. Я поставила их на подоконник, просушить, а они случайно упали.
– Их починять надо, – сказал дядя Федор. – Могу. Всего делов-то.
– Не стоит, – сказала мама. И взяла кроссовки. – Я их утоплю в ванне. Чтоб наверняка.
– И то дело. А то – починю.
– Не надо, – сказал Алешка, вышел на площадку, прикрыл дверь и стал о чем-то шептаться с дядей Федором. Потом вернулся, очень довольный. А я услышал, как дядя Федор, спускаясь по лестнице, добродушно бормотал:
– Всего делов-то. Исделаю. Как скажешь, так исделаю. А могу и башмаки починить. Всего делов-то.
– Чего задумал? – спросил я Алешку.
Он пожал плечами и небрежно бросил в ответ:
– В Лопушанск съездить.
Всего делов-то! А можно и в Париж.
Наш Алешка – пацан удивительный. Но я ему уже не удивляюсь, привык. Он за один день столько на меня удивительного обрушивает, что другому и за год не собрать. Я уже приспособился. Адаптировался, как говорит наш директор, когда его спрашивают, как он выдерживает напор почти тысячи оголтелых учеников. Поэтому, когда у Алешки возникают дикие, но симпатичные идеи, я просто покорно выполняю его команды. И мне так спокойнее, и ему раздолье. В Париж так в Париж. А что мы там забыли, я узнаю позже, в свое время.
Надо сказать, что эта история с Аркашей у меня стала забываться. Дурацкая, неумная шутка. Однако, как потом выяснилось, за этой «шуткой» Алешка открыл совсем не шутливые дела, преступные очень.
Мама говорит, что у Алешки очень острый внимательный взгляд. И чуткое ухо. Сразу замечает что-нибудь новенькое, неожиданное; всегда услышит то, что для его ушей не предназначено.
Папа говорит, что Алешка прекрасный аналитик. Увидел, подслушал – и сделал вывод. Часто очень неожиданный, часто прямо противоположный фактам, но всегда верный.
Когда он был еще меньше, папа рассказывал нам, что в одной квартире обнаружили на полу отпечатки пальцев квартирных жуликов. «О чем это говорит?» – спросил сам себя папа. Алешка тут же ответил: «Они там на четвереньках ходили, дураки такие».
Вот и сейчас… Когда мы улеглись, Алешка прошептал:
– Ну, Дим, ты все понял? Там целая банда работает. Эта, как ее… организованная группировка. Лопушанская.
– С чего ты взял?
– Догадался. Смотри: папа говорил, что этот магазин – гиблое место, так? Купит какой-нибудь богач классную машину, а она без проблем исчезает. Никакая неугонка не помогает. Так? Спишь, что ли? А на этом стенде, Дим, у «Альянса» написано, что у него имеются филиамы во многих областях, так?
– Филиалы, – сонно поправил я.
– Без разницы, ты дальше как бы слушай.
А я подумал: как заразительны эти сорные словечки. Даже взрослые культурные люди так ими и сыплют – как бы, типа того, по жизни… И чаще всего не к месту.
– Дим, не спи! Самое главное рассказываю. И вот там один филиам, знаешь где? В Лопуханске!
– В Лопушанске, – сонно поправил я. – Там «крякеры» производят. Из Испании.
– Сам ты «крякер»! Сонный притом! В Лопуханске – филиам, так? А Мариша откуда? Из Лопуханска! А Валерьянка Палыч? Я узнал. Он тоже из Лопуханска! И Рябчик! Они все оттуда.
– Ну и что? А мы все из Москвы. Тоже банда? И папа, и мама, и мы с тобой?
– Ладно, Дим, ты мне не веришь. Тогда скажи: как у тебя дела в школе?
Этот вопрос он задал маминым тоном. Я и ответил как обычно:
– Нормально.
– Ты там постарайся, поучись как следует. Хотя бы недельку. А потом как хочешь.
– Не понял.
– Мы, Дим, будем с тобой проводить, как папа говорит, следственный экскремент.
– Я не буду, – сразу ответил я.
– Почему? Ты мне старший брат – обязан по жизни. Этот экскремент…
– Может, эксперимент, Лех? Экскремент – это совсем другое. Это какашки.
Лешка хихикнул:
– Я и не знал. Какой ты умный, Дим. Какие слова знаешь. А еще что-нибудь выдай, а? Я запомню.
Пошел черт по бочкам, как говорит в сердцах мама, когда Алешка принимается молотить всякую чушь. Но тут он довольно быстро стал опять серьезным.
– В общем, Дим, проводим следственный экс… перимент. Несколько дней, после уроков. Так что учись хорошо, уроки делай вовремя. Потому что после эксперимента поедем в одно место.
– Все! – сказал я и отвернулся к стенке. – Поедем. Хоть в Париж. Или в «Кондильеры». Поспим – и поедем.
Только при чем здесь какой-то рябчик?
Пару дней Алешка куда-то линял после уроков. «Я наблюдаю», – объяснил он. Коротко и, главное, понятно. А потом вдруг он примчался домой, весь в азарте, как ищейка, которая взяла след, пахнущий колбасой.
– Эксперимент! – закричал он с порога. – Завтра в пятнадцать часов по московскому времени. Ты готов? Уроки сделал? На всю неделю вперед? Молодец! Ты как бы настоящий брат!
– Ага. По жизни. Типа того.
И на следующий день, в нужное московское время, Алешка скомандовал:
– Дим, на выход! Машина у подъезда!
Он выдал это таким тоном, что я был уверен: у подъезда нас ждет «Мерседес» с сопровождением. Но нас ждал дядя Федор на своей машине.
Она у него старенькая. Старше его самого. Но бегает вполне прилично. На вид она, конечно, как бы сказать… Будто только что со свалки. У дяди Федора, хоть и золотые руки, но пенсия далеко не золотая. Поэтому обеспечивать свою машину настоящими запчастями он не может. Скажу по секрету: кое-какие детали у него подвязаны веревочками и проволочками. А некоторые проводочки держатся обыкновенными бельевыми прищепками.
Конечно, такой машине появляться на улицах города (да и за городом) нельзя. Но дядя Федор появляется.
Дело в том, что гаишники его не останавливают. Они боятся, что если такая машина остановится, то уже никогда не стронется с места. И из-за нее будет пробка на дороге от Москвы до Питера. Поэтому, когда дядя Федор проезжает мимо инспектора, тот панически машет ему палкой: «Проезжайте, проезжайте, водитель! Не создавайте помех дорожному движению!»
– Садитесь, будем ехать, – сказал дядя Федор. – Только дверьми не хлопайте.
– Отвалятся? – спросил Алешка.
– Как нечего делать. У них вместо петель резинки от трусов. Но зато очень новые.
На капоте тоже было что-то новенькое – вмятины от Алешкиных кроссовок.
– На скорость не влияет, – махнул рукой дядя Федор, когда я об этом ему сказал. – Дыркой больше, дыркой меньше…
– Вентиляция лучше, – сказал Алешка. – Поехали.
Дядя Федор, видимо, уже знал, куда надо ехать, и уверенно вырвался на проспект. На оперативный простор.
Ехали мы очень хорошо. В Москве уже никто так не ездит – теснота на дорогах страшная, машины идут (а больше стоят) вплотную. А мы ехали свободно. Ни спереди, ни сзади нас никто не теснил. Передние водители, завидев нас, спешили поменять ряд и освободить нам пространство. Они были уверены, что у такой старушки и тормозов-то настоящих нет. А те, кто ехал сзади, боялись, что у нас что-нибудь отвалится и ахнет их новую красавицу в радиатор или в ветровое стекло.
Дядя Федор все это учитывал и мастерски этим пользовался. Я и не заметил, как мы припарковались… напротив «Альянса».
– Конечно, – сказал Алешка, – сегодня не четверг после дождичка, но все равно – наблюдаем. Во все глаза. Приметы: лысый дядька и толстая тетка. Будут машину покупать.
– Наблюдаем, – кивнул дядя Федор, – всего делов-то. А лысый дядька по-украински значит черт. Во как!
– А толстая тетка? – спросил Алешка. – По-украински.
– Кто ее знает, – дядя Федор поскреб под шапкой макушку в раздумье. – Может, и никак, а может, ведьма.
Очень содержательный разговор. Можно еще поварьировать: лысая тетка и толстый дядька.
Разговор разговором, а с «Альянса» мы глаз не сводили.
– Красивый дом, – сказал дядя Федор. – В раньшее время в ём гастроном был, агроменный. В Москве его любили. Колбаски ста сортов, сырок – хошь с дырками, хошь без дырок. Напитки всякие. И, главное дело, никаких перебоев. Всегда в ём полный ассортимент. А почему? А потому что под ним – складской подвал на цельный кв́артал. Весь день туда и рефрижераторы, и хлебные фургоны, и молоковозы так чередом и шли.
– А как же они заезжали? – заинтересовался Алешка.
– Вон, слева, возле «Спорттоваров», ворота железные. Тогда-то их не было, арка была, и все. А под аркой – спуск. Всего делов-то. Раньше вообще лучше было. И крали меньше, и озорничали. А щаз – сплошной разбой. Лешк, он, что ли? Тетка с ним толстая.
– Они, – Алешка чуть лбом в стекло не врезался. – Лысый дядька.